Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 28)

Глава 11

Лицо Панкратыча, только что расслабленное, размякшее от триумфа, дёрнулось. Потом застыло. Потом, медленно, как лампа накаливания при перепаде напряжения, начало бледнеть. От скул вниз — к подбородку. От щёк к шее.

Кусок пирожка у него во рту, оказавшийся в этот момент на грани глотания, пошёл не в то горло. Панкратыч закашлялся глубоко, с надрывом.

Я хлопнул его по спине.

Он отмахнулся. Откашлялся. Сплюнул крошку в сторону, которая долетела до лужи. И в этот момент всё медленно покатилось с другой стороны: бледность сменилась приливом, прилив — багровым цветом, багровый цвет — сизыми пятнами на щеках, и под конец Панкратыч стоял передо мной, как чугунный котёл, только что снятый с огня и готовый закипеть.

— Покровский, — прохрипел он. — Ты… ты чего сейчас сказал⁈

— Ничего особенного, Семён Панкратыч. — я откусил ещё. — Так, профессиональное наблюдение.

— Как это — профессиональное⁈ Какое, к чёрту, профессиональное⁈ Это же я его купил! Я! Восемьдесят тысяч своих кровных отдал! Я его дарил!

— Дарили — это правильно, не спорю, — я пожевал. — Но знакомство-то проводил я. Феромон-то мой. Первый запах, ассоциируемый с хозяйкой, — мой. Научно доказано: именно первый запах отпечатывается в эмоциональной памяти зверя как якорь. А через этого зверя, Семён Панкратыч, якорь формируется и у хозяйки.

Я прожевал. Очень обстоятельно.

— Так что биологически получается, что Валентина Степановна теперь связана через фенека… со мной, — последнюю фразу я произнёс с такой деловитой невозмутимостью, с какой ставил диагнозы «воспаление эфирных каналов второго типа» на консилиумах в столичном госпитале.

Панкратыч посинел. Причём как-то странно. Одновременно с багрянцем. Лицо у него стало двуцветным — сизо-красным, — и на лбу проступила вена, которую я до этого у него видел только в один раз: когда он принёс ко мне Шипучку-мимика, прожёгшего его любимую чугунную сковородку, и узнал стоимость замены сковороды.

— ТЫ… — он втянул воздух. — ТЫ!..

— Я, — подтвердил я, жуя свой пирожок.

— ТЫ ЖЕ НИЧЕГО НЕ ДАРИЛ! Я ДАРИЛ!

— Семён Панкратыч, тише. На вас люди оглядываются. Вон бабушка с авоськой подозрительно смотрит.

— ПОКРОВСКИЙ, ТЫ САМАЯ НАСТОЯЩАЯ СВОЛОЧЬ! — выдал он на уличный простор, и звук этот раскатился по всему переулку, отразился от стен соседних домов и вернулся двойным эхом.

Бабушка с авоськой ускорила шаг.

— Поклянись, — прошипел Панкратыч, делая шаг вперёд и нависая над моим плечом, — что ты мне сейчас врёшь!

Я посмотрел ему в лицо. Выдержал паузу, достойную фармацевтической рекламы. Потом позволил себе дрогнуть уголком рта.

— Да я ж шучу, Семён Панкратыч, — сказал я.

Две секунды Панкратыч переваривал.

А потом он выдохнул с таким облегчением, будто с плеч у него сняли чугунную плиту и переложили её в кузов соседнего грузовика. Лоб у него мгновенно покрылся испариной, вена на лбу успокоилась, синева и багрянец стёрлись со щёк.

— Покровский, — произнёс он хрипло, — я тебе когда-нибудь сломаю шею. За шутки такие.

— Постараюсь, чтобы не пришлось.

Ну не мог я удержаться от такого. Он надо мной слишком долго издевался. Так что небольшие душевные терзания ему даже не повредят. А я лишний раз убедился в том, что он неровно дышит к Валентине Степановне.

— Ну что за человек… — он потряс головой. — Я же чуть инфаркт не словил!

— Рано вам инфаркт. Валентина Степановна расстроится, — я откусил ещё кусочек булочки и зашагал дальше по тротуару. — Рад, что у вас с ней всё хорошо складывается. Берегите эту симпатию, Семён Панкратыч. Такие вещи в жизни нечасто случаются.

Я зашёл в Пет-пункт и не оборачивался. За спиной послышались торопливые шаги. Следом — шумное Панкратычево дыхание. А потом и его голос, громкий, нервный, чуть не сорвавшийся:

— ПОКРОВСКИЙ! А НУ ОСТАНОВИСЬ!

Я не остановился.

— МЕЖДУ НАМИ НИЧЕГО НЕТ! ТЫ СЛЫШИШЬ⁈ ЗАБУДЬ, ЧТО ВИДЕЛ! — кричал он.

Я помахал рукой, не оборачиваясь.

— МЫ С ТОБОЙ НА ЭТУ ТЕМУ НЕ РАЗГОВАРИВАЛИ!!! — повторил он.

Панкратыч за спиной простонал что-то нечленораздельное, плюнул в лужу и зашагал за мной следом, явно обдумывая, как в ближайшие пятнадцать минут стереть из моей памяти всё услышанное и увиденное.

Я тихо засмеялся. Не вслух, а скорее себе под нос, чтобы он не услышал.

Хороший был день. За всё утро уже третий подарок судьбы: спасли зверя, женщина счастлива, пирожки горячие, а мой арендодатель теперь вечный должник по части сердечной тайны. В такие моменты жизнь, в её двадцатиоднолетнем исполнении, показывает себя с неожиданной стороны.

Плохо было одно.

У меня по-прежнему не было документов на пятерых нелегальных зверей, а времени до возвращения Комаровой осталось меньше двух суток.

Я повесил куртку на крючок. Положил пакет с булочками на стол. Прошёл по стационару, проверил зверей.

Пуховик спал. Искорка дремала на тёплом камне в новой ванночке. Шипучка, плотно свернувшаяся в углу своего террариума, дышала медленно, равномерно. Феликс смотрел на меня одним глазом с верхней жёрдочки, молча — очевидно, копил энергию для послеобеденной революционной речи.

У зверей — порядок. У хозяина — всё ещё проблемы.

Я вернулся в приёмную. Сел за стол. Открыл ноутбук.

Экран засветился неторопливо — старенькая техника, купленная за копейки, работала на честном слове и паре оставшихся в живых процессорных ядер. Мессенджер. ВПН. Страница теневого форума, на которой я оборвал поиск из-за засады.

Палец ударил по клавише. На форуме появились новые темы, всплыло несколько свежих аккаунтов. Я листал, вчитывался в профили, сверял отзывы, ждал, когда что-нибудь щёлкнет.

Ничего не щёлкало.

Контакты были либо слишком свежие (явно подсадные), либо слишком сомнительные (аккаунт зарегистрирован две недели назад, тринадцать пустых постов в истории, — сразу в помойку), либо слишком далёкие (Урал, Владивосток — до нас они бы доехали за две недели, и то если бы повезло с транспортом).

Время утекало сквозь пальцы.

Я откинулся на стуле и потёр виски. В молодом теле они пока не болели — гипертонии старой жизни здесь не было, но привычка осталась, и пальцы на автомате массировали кожу над ушами.

Думай, Покровский. Думай.

Что, если зайти с другого конца? Не искать бланки, а искать человека. Конкретно — честного системного администратора с доступом к реестру.

Например, Доркин Аркадий Семёнович сейчас работает в центральном архиве, он честный парень и коррупционную тему в этом возрасте отвергает на рефлексе. А если не Доркин? Если кто-то его коллега, кого я в будущем не встретил, потому что тот раньше уволился или сменил профессию?

Слабая, но идея.

Я придвинул к себе блокнот с уточкой. Взял карандаш. Начал писать имена, которые всплывали из глубин памяти, — все, кого когда-либо знал в связке с ветеринарным архивом в том или ином качестве. Прошлых контактов по паспортам не писал, с ними и так ясно, что не прокатит.

Тринадцать фамилий. Из них семь — женские, значит, сейчас им, скорее всего, до тридцати, и они либо молодые специалисты, либо ещё студентки. Из оставшихся шести — двое сейчас должны быть уже в пенсионном возрасте, и архив они, по моим сведениям, покинули лет за пять до того, как я про них что-то слышал. Остаются четверо.

Я посмотрел на список. Подчеркнул четыре фамилии. И в этот момент…

Колокольчик над дверью звякнул.

Дверь распахнулась.

Ворвались Саня и Ксюша.

Взъерошенные — это слабо сказано. Куртки нараспашку, Ксюшин шарф волочился у неё за спиной, как индейский хвост. Саня с разбегу въехал в пол, оставив мокрую полосу подошв по всей длине приёмной, от порога до моего стола. Ксюша вбежала следом, споткнулась о край коврика, чуть не грохнулась, схватилась за дверной косяк и выдохнула мне прямо в лицо облаком мятного пара от недавно закинутой в рот жвачки.

Оба тяжело дышали, как после стометровки. Грудь ходила ходуном. Лица — красные, глаза — выпученные, волосы — дыбом.

Я откинулся на стуле. Положил карандаш. Сложил руки на столе.

Хмуро посмотрел на обоих.

— Вы чего приперлись? — произнёс я ровно. — У вас два дня выходных.

Саня, всё ещё задыхаясь, выпрямился. Одёрнул куртку. На его лице медленно, как выходит из-за туч солнце перед заморозками, расплылась улыбка. Та самая — сияющая, безумная, авантюрная, с хитро прищуренными глазами и расширенными во всю пасть зубами, — которую я у него видел лишь несколько раз в жизни. И каждый из этих раз предвещал крупные неприятности.