Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 3 (страница 29)

— А вот! — выдохнул он.

И торжественным жестом, с размахом, достойным матадора, вытащил из-под куртки пластиковую папку.

Тёмно-зелёную. Плотную. С надписью «ВЕЩДОК» на боку. Опечатанную тонкой красной лентой, от которой один уголок был уже подорван торопливыми пальцами.

Папку он шлёпнул мне на стол — так, чтобы по всей приёмной прокатился звучный хлопок.

— Вот это вот! — объявил Саня. — Твои!

Мир вокруг меня остановился.

Секунду. Две.

В голове пронёсся один тяжёлый, похоронный удар, будто в колокольне чугунным билом задели в набат.

Я сидел. Смотрел на папку Комаровой. Именно её: вчера вечером, за кружкой чая, Саня выложил всю историю, а утром за этой папкой должен был заехать Сидоров.

Я поднял взгляд на ребят.

Саня стоял передо мной в мокрой куртке, с улыбкой от уха до уха, и эта улыбка начала потихоньку сползать, потому что он увидел моё лицо. Ксюша за его плечом держалась за косяк и тоже перестала дышать. Рюкзак у неё свесился с плеча, брелок-котёнок качнулся, коснулся её бедра и замер.

Я взял папку. Потянул за уголок. Подорванная лента пошла дальше, обнажая внутренности. Раскрыл.

Внутри лежала стопка бумаг. Плотная, аккуратно сложенная. Листы бумаги с водяными знаками, просвечивающими сквозь кремовую основу. На верхнем экземпляре я разглядел сразу всё, что мне нужно было разглядеть: государственный герб в верхнем углу, название «Ветеринарный паспорт установленного образца», поле для номера реестра, поле для вида существа, отдельная графа для чипирования, поле для отметок Ядра. Плюс — четыре встроенных голограммы на линии отрыва, штрихкод в углу и тиснение серебряной краской по верхнему краю.

Настоящие. До последней буквы настоящие.

Я закрыл папку.

Поднял взгляд уже на Саню. Две секунды посмотрел.

— ДА О ЧЁМ ТЫ ДУМАЛ, ИДИОТ⁈ — взорвался я.

Голос у меня вышел не тот, к которому я привык в этом теле. Не двадцатилетний, юношеский, с ломкими обертонами, а тот, прежний, с жёсткими низкими басами, к которому я прибегал в консилиумах, когда нужно было заткнуть оппонента одной фразой. В этой приёмной, в маленьком Пет-пункте, этот голос ударил в стены, в потолок, в стекло витрины, от окна аж пошла дрожь.

Саня дёрнулся, как от пощёчины. Улыбка окончательно сползла.

— Мих… — начал он.

— Молчи! Сначала я скажу!

Я встал. Тяжело. Стул сзади скрипнул.

Шагнул к Сане, развернулся к Ксюше, остановился между ними в центре приёмной — так, чтобы они оба оказались в поле моего взгляда, — и начал говорить.

— Ты, — я ткнул пальцем в Саню, — балбес без тормозов. Это диагноз, Шестаков, это я тебе при первой встрече поставил и ни разу с того дня не пересматривал. С тобой, в общем-то, и разговор короткий: пока ты дышишь, ты влипаешь, и я к этому привык. Но ты, — палец развернулся в сторону Ксюши, — ты-то куда смотрела⁈ Ты же умная девочка, Ксюха! Ты же в операционной сталью работаешь, ты же врача из себя растишь, а не уличную мошенницу! Тебя куда этот придурок потащил⁈

Ксюша втянула голову в плечи. Очки у неё сползли на самый кончик носа, и за линзами уже поблёскивало чем-то подозрительным.

— Мы… — она сглотнула. — Мы хотели как лучше, Михаил Алексеевич. Для петов.

— Для петов⁈

Я обернулся к Сане — и снова к Ксюше, — и снова к Сане.

— Вы, ребята, понимаете, чем вы занимались последний час⁈ Вы обокрали государственного инспектора! Прямо под её носом! У меня вчера — вчера! — был с вами разговор. Подробный разговор. О статье сто шестьдесят второй. О группе лиц по предварительному сговору. О восьми годах колонии с конфискацией имущества. Я вам не сказки на ночь рассказывал. Я вам объяснял, что произойдёт, если вы влезете в эту тему. И что вы сделали⁈ Вы влезли!

— Мих, — тихо сказал Саня, глядя в пол.

— ШЕСТАКОВ! Ты вообще слышишь меня⁈ Когда я с тобой разговариваю, меня слушать надо, а не отвечать, не возражать, не ерепениться — СЛУШАТЬ!

Саня молчал. Опустил голову. Плечи у него обвисли — не театрально, а честно, — как обвисают плечи у школьников перед завучем, застукавшим их за курением в туалете.

— А теперь главное, — продолжил я, и голос у меня стал тише, но оттого — опаснее. — Теперь то, о чём вы, двое героев, видимо, даже не подумали.

Я взял со стола папку. Подбросил её на ладони.

— Эти бумаги — они не просто настоящие. Они номерные. У каждого бланка — уникальный номер, зарегистрированный в общей базе ГосВетНадзора. Каждый бланк отслеживается. Когда ветеринар заполняет паспорт, он вносит номер бланка в реестр, и реестр автоматически сверяет: выдан ли такой номер, кому, когда. Выдан конкретной клинике — запись проходит. Числится вещдоком по уголовному делу о контрабанде — реестр тут же подаст сигнал, и к вам через неделю приедет оперативная группа.

Ксюша побелела.

— Значит, — продолжил я, — что, по сути, вы мне принесли? Вы мне принесли пятьдесят — сколько их там, пятьдесят?

— Сорок восемь, — тихо поправил Саня.

— Сорок восемь клеймёных бумажек с номерами. Каждая из этих бумажек, если я её использую, — это срок не только для меня, но и для вас, и для всей клиники. Потому что по цепочке сразу вскроется, что я кормил зверей нелегально, что я подделал документы, что я участвовал в хищении вещдоков. Нас всех посадят. Разом. Под одно уголовное дело.

Я положил папку обратно на стол с тяжёлым шлепком.

— Толку мне от этих бумажек⁈ Это не спасение, это — мина замедленного действия! Вы мне принесли не паспорта, вы мне принесли приговор! — продолжил я.

Ксюша всхлипнула. Тихо, сдержанно, в кулачок, — но всхлипнула.

У меня внутри что-то сжалось, но я этого «что-то» постарался не показать.

— Саня, — выдохнул я, глядя на него в упор. — Ты только что подставил всех, кого любишь. Понимаешь? Пухлежуя, Ксюху, меня, клинику. Всех. И ради чего?

— Я думал… — начал он.

— Ты не думал, Саня. Ты действовал. Это — разные глаголы.

В приёмной воцарилась тишина. Гудел обогреватель. За стеной, в стационаре, Пухлежуй, очевидно, почуявший тон моего голоса, жалобно подал голос: «Нрмммм?»

Ксюша, по-прежнему с опущенной головой, шмыгнула носом ещё раз. Провела рукавом по щеке. Очки у неё запотели окончательно.

Я сделал глубокий вдох. Попытался сбросить ярость. Сбросить не удалось — только частично приглушить.

— Вон, — бросил я тихо, но жёстко. — Оба. Идите по домам. Я должен теперь решить, что делать с вашим «подарком». И решить так, чтобы никто не сел.

Саня стоял. Не двигался.

— Мих… — осторожно обратился он.

— Вон, я сказал, — отрезал я.

Он протянул руку, будто хотел показать, что у него в кармане есть ещё какая-то карта. Потом раздумал. Опустил руку. И, с тем подавленным видом, с каким мальчишки уходят с родительского собрания, куда их утащили за уши, развернулся к двери.

Ксюша последовала за ним. Плечи у неё мелко-мелко вздрагивали.

В эту секунду я уже сам был готов их отпустить и начать спокойно разбирать папку, отсортировывать, думать. Злость уходила, уступая место трезвому расчёту. Но что-то во мне ещё не успокоилось до конца, — какая-то остаточная ярость, та лишняя энергия, которой было некуда деться.

И я сделал то, чего делать не стоило.

Схватил папку со стола. Развернулся. Бросил — не в Саню (не настолько я вышел из себя), — а в сторону двери, на пол, резким движением, с таким расчётом, чтобы папка плюхнулась у ног Сани и Саня сам забрал её обратно.

Папка пролетела по дуге.

И в воздухе, в середине траектории, случилось то, на что я никак не рассчитывал.

Лента на папке, уже подорванная, лопнула окончательно. Пластиковая крышка распахнулась в воздухе, как створка раковины. Из папки посыпались бланки и повисли в воздухе на полсекунды, прежде чем осыпаться на пол.

А следом из глубины папки, из её внутреннего кармашка, который я, развернув папку в первый раз, даже не стал открывать, вылетел белый конверт.

Пухлый. Плотный. Заклеенный, но под клапаном угадывалось что-то твёрдое и ровное, с той характерной прямоугольной плотностью, которая у предметов определённой природы ни с чем другим не спутаешь.

Конверт ударился о крышку стола. Подскочил. Клапан отошёл.

И из-под клапана, лениво, как карты из руки уставшего фокусника, выкатилась пачка.