Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 35)

Физически невозможно сделать это одному за семь дней. Просто невозможно.

Мы прошли по коридору. Алишер открыл новую стальную дверь — тяжёлую, с массивной ручкой, петли не скрипнули, язычок замка щёлкнул мягко, и я машинально отметил: хорошая фурнитура, правильная установка, зазор между полотном и коробкой ровный по всему периметру.

Я переступил порог.

И замолчал.

Цех, который ещё неделю назад выглядел как декорация к фильму о заброшенных промзонах — голый бетон, ржавые трубы, лужа у входа и запах плесени, от которого хотелось задержать дыхание, — исчез.

На его месте стояло помещение, чистое и белое, с ровным промышленным керамогранитом на полу, светло-серым, матовым, без единой щербины. Швы между плитками были затёрты аккуратно, одним тоном, и ни одна плитка не «гуляла» — я это проверил машинально, притопнув ногой в трёх местах.

Стены были гладкие, покрашенные влагостойкой краской молочного оттенка. Под потолком мощная светодиодная панель, два метра на метр, залившая помещение ровным белым светом без мерцания и тёплых пятен. Свет хирургический, правильный, в таком видно всё.

Я втянул ртом воздух. Пахло ремонтом — краской, затиркой, свежим бетоном, но сырости не было. Плесени и гнили не было. Из вентиляционной решётки в верхней части стены тянуло прохладой, и я слышал ровный гул вытяжки, работающей на малых оборотах.

Сорок чистых, белых, функциональных квадратных метров. Трубы вдоль потолка не ржавели, а блестели свежей краской. В полу виднелся сливной трап из нержавейки, утопленный заподлицо с плиткой. В углу расположился щиток с автоматами, закрытый металлической крышкой, и провода уложены в кабель-каналы, а не свисают бахромой, как раньше.

Я провёл пальцем по стене. Гладко. Ровно. Палец не встретил ни бугорка, ни впадины, и краска не пристала к коже — просохла полностью.

— Алишер, — сказал я медленно. — Стяжка сохнет трое суток. Краска — сутки минимум. Это физически невозможно одному человеку так быстро. Никак.

Он стоял у двери, привалившись плечом к косяку. Рулетка свисала из кармана спецовки, и рука, которая сворачивала её минуту назад уверенным движением, сейчас чуть подрагивала. Совсем чуть — если бы я не был врачом, привыкшим замечать тремор за полсекунды, я бы не увидел.

— Михалыч, — начал он и остановился.

Потёр переносицу. Вздохнул. Вздох вышел тяжёлый, из глубины лёгких, и в нём было больше усталости, чем в целом рабочем дне.

— Я не спал, — сказал он. — Вообще. Шесть суток. Ну, почти… пару раз вырубался, прямо тут, на полу, когда ноги переставали держать.

Он сказал это просто, буднично, тоном человека, который констатирует факт и не ждёт за него медали.

— Тепловые пушки притащил с другого объекта, — продолжил Алишер. — Две штуки, промышленные, по восемь киловатт каждая. Ставил ночью, когда стяжка легла, врубал на полную, и за ночь она схватывалась втрое быстрее. С краской так же — пушка, вентиляция на максимум, открытое окно. Затирку клал в три часа ночи, плитку — с пяти утра, пока клей свежий. Электрику вёл параллельно, пока сохло.

Я молчал и слушал. Шестьдесят лет жизни, из которых сорок — в медицине, научили меня распознавать два типа людей, способных на подобное: одержимых и отчаявшихся. Одержимые горят изнутри, и глаза у них блестят.

У Алишера глаза не блестели. У него они были красные и запавшие, и под ними лежала тень, за которой пряталось что-то серьёзнее перфекционизма.

— Зачем? — спросил я.

Короткий вопрос, самый важный.

Алишер помолчал. Посмотрел на свои руки — стёртые, в мозолях и царапинах, с въевшейся в трещины штукатуркой, которую уже не отмоешь.

Согнул пальцы, разогнул. Как будто проверял, что они ещё работают.

— Семья, Михалыч, — произнёс он наконец, и голос стал тише, глуше, словно слово «семья» требовало другой громкости. — В долгах. Мать болеет, импортные лекарства нужны, а наши аналоги не тянут, организм не принимает. Каждый месяц надо пятнадцать тысяч на таблетки, ещё двадцать — на обследования. Братишка младший учится, тоже помогать надо. Квартиру снимаем. Я в минусе с прошлого года, когда заказчик кинул на полтора миллиона — сделал ему ремонт под ключ, а он пропал, трубку не берёт, по адресу не живёт.

Он провёл ладонью по стене — тем же жестом, каким я проверял минуту назад, но его ладонь не проверяла. Она прощалась.

— Мне позарез нужны были эти деньги, — сказал Алишер. — Быстрее сдам — быстрее возьму следующий объект. У меня два заказа стоят в очереди, люди ждут. Если бы я делал десять дней по графику, я бы потерял неделю, а неделя — это ещё один заказчик, ещё сорок-пятьдесят тысяч. Вот и посчитал.

Стимуляторы. Он не произнёс это слово, но я его услышал.

Глушил энергетики и жёсткие стимуляторы, которые на стройках Синдикатов покупают рабочим, чтобы те клали бетон в три смены без перерыва. Легальные, в аптеках продаются, но от легальности они менее вредными не становились. Сердце, печень, нервная система — всё принимало удар, и расплата приходила не сразу, а через полгода-год, когда организм выставлял счёт за форсированный режим.

Я посмотрел на Алишера, оценивающе, отмечая бледность кожи, тремор рук, запавшие глаза и пульс на шее, частый для стоящего без нагрузки человека. Стимуляторы и шесть бессонных суток — коктейль, от которого молодой организм оправится, но запомнит.

— Качество я проверил, — сказал я. — Безупречно.

Алишер кивнул коротко, без улыбки.

Я достал телефон, открыл банковское приложение. Набрал сумму: семьдесят четыре тысячи — остаток по договору. Потом стёр и набрал девяносто. Почти всё что у меня было. Шестнадцать сверху — премия за срочность и за то, что этот человек шесть суток не спал ради своей матери, и работа при этом была сделана так, будто над ней трудилась бригада из четверых.

— Проверь, — сказал я и показал ему экран.

Алишер посмотрел на цифру. Моргнул. Посмотрел ещё раз, и я увидел, как дёрнулся кадык — он сглотнул, сухо и тяжело, потому что горло у человека, не спавшего шесть суток, работает не лучше его рук.

— Михалыч, — начал он, — мы же на семьдесят четыре договаривались с учётом косяка.

— Договаривались на десять дней. Ты сделал за шесть. Разница — твоя.

Он открыл рот и закрыл. Опять открыл. В глазах что-то блеснуло, и Алишер быстро отвернулся к стене, сделав вид, что проверяет шов у потолка. Плечи его дрогнули — один раз, коротко.

Я нажал «Отправить». Телефон Алишера пискнул в кармане спецовки.

— Спасибо, Михалыч, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос был ровный, но ровность эта давалась ему усилием, которое я хорошо распознавал. — Правда спасибо. Я… не ожидал.

Я протянул руку. Алишер обернулся, и рукопожатие у него было крепким, несмотря на тремор, — ладонь сухая, шершавая, с мозолями от мастерка и шпателя.

— Запомни мой номер, — сказал я и не отпустил руку сразу. — Как только накоплю, мы пойдём дальше. Там за стационаром ещё два помещения пустуют. Когда-нибудь они тоже станут частью клиники. И делать их будешь ты.

Алишер посмотрел мне в глаза. Кивнул. На этот раз — с чем-то, похожим на улыбку, тихую и усталую, которая прорезалась сквозь серую пыль на лице.

— Позвонишь — приду, — сказал он. — С тобой приятно работать. Ты — человек!

Собрал инструмент, закинул сумку на плечо и ушёл. Шаги затихли в коридоре, хлопнула входная дверь, и я остался один в новом стационаре.

Сорок квадратных метров. Белые стены, серый керамогранит, гул вентиляции и свет, от которого не болели глаза.

Мой стационар. Настоящий.

Бюджет обмелел до ощутимой боли, но то, что стояло передо мной, стоило каждого рубля. Потому что нельзя лечить зверей в подсобке с тазами на полу. Можно, конечно. Я и лечил. Но теперь — не придётся.

Утро следующего дня началось с Ксюши. Точнее, с её визга, который пронзил коридор насквозь и добрался до меня раньше, чем я успел снять куртку.

— Михаил Алексеевич! — она стояла на пороге стационара, вцепившись в дверной косяк обеими руками, и очки сползли на кончик носа, и рот был открыт так широко, что в него влетела бы саламандра. — Это… это же… Когда⁈.. Как⁈..

— Алишер, — ответил я, вешая куртку. — Вчера вечером сдал. Принимай, оценивай.

Ксюша влетела в стационар и закружилась на месте, оглядываясь, как щенок, впервые попавший на прогулку в парк. Трогала стены, гладила плитку, заглядывала в вентиляционную решётку, постукивала костяшками по стальной двери и при каждом новом открытии издавала звук, средний между «ах» и «ой», на какой были способны только её голосовые связки.

— Переселяемся, — сказал я. — Прямо сейчас. Тащи Шипучку первой.

Переселение заняло полтора часа.

Шипучку перенесли вместе с террариумом. Кевларовые перчатки, осторожный хват, двадцать шагов по коридору — и армированное стекло встало на широкую полку в дальнем углу стационара. Шипучка приоткрыла один глаз, обнюхала новое пространство через стекло и свернулась на подстилке обратно. Система нейтрализации мигнула зелёным диодом. Рабочий режим.

— Она даже не проснулась толком, — прошептала Ксюша с нежностью, от которой кислотный хищник, способный проплавить сейфовую дверь, превращался в её восприятии в пушистого котёнка.

Искорку переносили осторожнее. Таз с тёплой водой был громоздкий, и саламандра плескалась внутри, недовольная тем, что её личное озеро куда-то поплыло. В стационаре для неё стояла новая ёмкость — усиленная ванночка из термостойкого пластика, купленная на прошлой неделе и дожидавшаяся этого момента на складе.