Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 34)

Лапки коснулись подстилки. Шипучка замерла, принюхалась, обошла периметр — медленно, осторожно, водя носом вдоль стеклянных стенок. Нашла говядину, обнюхала, откусила кусок и начала жевать, урча тем дребезжащим мотором, от которого плавился лёд в самых закалённых сердцах.

Ксюша стояла рядом и смотрела. Губы дрожали, и я знал, что сейчас последует.

— Она довольна, — прошептала Ксюша. — Посмотрите, она урчит! Ей нравится!

— Ей нравится мясо, — уточнил я. — Но террариум тоже оценит. Со временем.

Шипучка доела говядину, облизнулась, обошла блюдце с водой, фыркнула на него — видимо, вода показалась слишком пресной для кислотного хищника — и свернулась калачиком на подстилке. Глаза закрылись. Мыльный пузырь надулся из носа, лимонный, повисел в воздухе и лопнул о стеклянную стенку.

Стекло выдержало. Даже не помутнело.

Каждая копейка себя отрабатывала.

Я снял перчатки и достал телефон. Набрал Саню — номер на быстром наборе, потому что Саня Шустрый звонил с частотой, заслуживающей отдельной кнопки.

Гудки. Долгие — четыре, пять, шесть. На седьмом щёлкнуло, и в динамик ворвался шум: гудки мобилей, крики, музыка, чей-то далёкий смех.

— Братишка! — голос Сани был бодрым, быстрым, с тем задыхающимся оттенком, с каким разговаривают на бегу. — Как дела? Как Пухля? Он ест? Он скучает по мне? Скажи ему, что папка скоро придёт!

— Саня, — перебил я, — ты когда заберёшь зверя? Он живёт у меня уже неделю.

— Сорянчик, бро! Реально сорян! Придержи его ещё немного, лады? У меня тут движ серьёзный, дел выше крыши, я прям щас не могу разговаривать, но скоро всё решу, и сразу к тебе! Обещаю! Клянусь Пухлежуем!

Шум на том конце усилился. Кто-то крикнул «Шустрый, давай!», и Саня зажал микрофон ладонью, но я успел расслышать обрывок — хриплый мужской голос, командный, и в нём сквозила нотка, от которой мой внутренний будильник тревоги встрепенулся.

— Саня, — сказал я тише, серьёзнее. — У тебя точно всё нормально? Ни во что не вляпался?

— Всё супер, бро! Вообще огонь! Ладно, мне бежать, люди ждут! Покорми Пухлю капусткой, он любит мелко порезанную! Всё, обнимаю, целую, пока!

Щелчок. Гудки.

Я опустил телефон и посмотрел на Пухлежуя, лежавшего на коврике в приёмной. Тот поднял голову, хлопнул огромными глазами и выстрелил языком в мою сторону. Промахнулся привычно. Язык шлёпнулся на пол и убрался обратно.

Саня точно ввязался во что-то. Что именно — пока непонятно, но интуиция, прокалённая сорока годами жизни среди людей, врать не умела. Голос на фоне мне не понравился, и интонация не понравилась, и торопливость, с какой Саня вешал трубку, не понравилась тоже.

Но «не понравилось» — это не диагноз. Это ощущение, а они требуют фактов. Фактов пока не было, и я решил не накручивать себя. Саня — взрослый парень. Авантюрист, да, но живучий. Разберётся.

Наверное.

Пять дней пролетели, как карусель, в которую кто-то забыл вставить тормоз.

Клиенты шли потоком. Сарафанное радио Зинаиды Павловны — теперь уже «бабушки с чудо-котёнком» — работало на полную мощность, и каждый день в дверь заглядывали новые лица.

Пожилая женщина с ревматическим котом. Мужчина средних лет с попугаем — залипшая чешуя. Молодая пара с декоративным хорьком. Байкер — тот самый, с тату «Кусь» — привёл своего кислотного арахнида на контрольный осмотр и притащил в подарок банку домашнего варенья, от которой Ксюша пришла в восторг, а я — в лёгкое замешательство, потому что варенье от байкера с тату «Кусь» казалось событием из параллельной реальности.

Маша забегала дважды. Приносила домашние печенья, испечённые мамой, и сорок минут сидела у вольера Пуховика, болтая с барсёнком через прутья. Пуховик подставлял бок, и Маша чесала его за ухом, и обоим было хорошо, и мне тоже, потому что в моей клинике детский смех звучал лучше любой музыки.

Медведя выписали на четвёртый день. Фасция дотянула до девяноста двух процентов, швы зажили, Ядро стабилизировалось. Клим приехал с платформой, забрал зверя тихо, без фанфар и без ломания дверей. На прощание кивнул мне — коротко, молча, как кивают люди, признающие чужое превосходство и не готовые это озвучить. Я кивнул в ответ.

Счёт за VIP-стационар и новую дверь он оплатил в тот же день, ведь перевод пришёл на карту, и сумма была такой, что я посмотрел на экран телефона дважды.

Саня звонил дважды. Первый раз спрашивал про Пухлежуя — ест ли, спит ли, не скучает ли. Второй раз звонил поздно вечером, голос был уставший, на фоне тишина, и разговор получился короткий: «Скоро заберу, бро, скоро». Сам так и не появился.

Алишер работал за стеной. С утра до вечера, без перерывов, и звуки менялись день ото дня: перфоратор сменился шпателем, шпатель — кистью.

Иногда из цеха доносился запах свежей краски, иногда — стук молотка, иногда — мерное жужжание вентиляционного блока, проходящего тестовый режим. Алишер молча появлялся утром, молча исчезал вечером, и единственными его словами за день были «доброе утро» и «до завтра».

Вечером пятого дня я закрыл клинику, проверил замки и сел за стол.

Достал свой телефон, в который перебрались все записи из блокнота с белочкой и уточкой, открыл таблицу, в которой дебет встречался с кредитом и вёл переговоры о мирном сосуществовании.

Доходы за месяц: триста сорок две тысячи. Из них: оплата от Клима за лечение медведя — сто пятьдесят. Клиентский поток — сто шестьдесят. Разовые работы — тридцать две.

Расходы: аренда — сто тысяч рублей. Зарплата Ксюше — тридцать (с премией десять сверху, за операцию на Ядре и ожоги на ладонях, заработанные честно). Алишеру — семьдесят четыре, вторая часть по договору. Террариум Шипучки — сорок две. Расходники, корма, медикаменты — двадцать восемь. Коммуналка — двенадцать.

Итого расходов: триста шесть тысяч.

Остаток: тридцать шесть тысяч.

Тридцать шесть чистыми. Впервые с момента открытия Пет-пункта я вышел в стабильный плюс, и плюс этот был не символическим, а настоящим, ощутимым, позволяющим думать о будущем дальше, чем «дожить до конца недели».

Не миллионы, нет. Но начало. Фундамент, на который можно класть кирпичи.

Мысли потекли привычной лентой — плановые, стратегические, из тех, что приходят вечером, когда руки наконец-то свободны и можно позволить себе роскошь мечтать.

Нужен сканер Ядра второго поколения. Портативный, с разрешением в тысячу слоёв, способный показать микротрещины в фасции, которые мой браслет видел только когда они превращались в разрывы. Стоит от полумиллиона, но если поток клиентов продолжит расти, через три-четыре месяца хватит на подержанный. А подержанный сканер лучше нового браслета, как подержанный «мерседес» лучше нового велосипеда.

Потом нужны ещё вольеры для стационара. Алишер заканчивает ремонт — значит, пора заказывать оборудование: боксы с климат-контролем, выгульные площадки, системы вентиляции. Это ещё тысяч триста, минимум. Но с потоком, с Климовыми деньгами и с сарафанным радио Зинаиды Павловны — реально.

Мебель. Нормальная кушетка вместо этого скрипучего монстра. Второй смотровой стол. Стеллаж для препаратов — закрытый, с кодовым замком, а не этот открытый шкаф, из которого Ксюша роняла флаконы каждое утро.

Маленький Пет-пункт на окраине Питера медленно, со скрипом и перфораторным грохотом, превращался во что-то большее. Не в клинику — до клиники ещё далеко, — но уже и не в каморку с линолеумом и совой. В нечто среднее, живое, растущее, и рост этот шёл не вверх, а вширь, как корни дерева, вцепляющегося в землю.

Дверь из цеха открылась, прерывая мои мысли.

Алишер переступил порог. Руки вымазаны в бетонной пыли, ботинки серые, спецовка покрыта белёсым налётом штукатурки. Рулетку он сворачивал на ходу, быстрым движением, и лента убиралась в корпус с тихим щелчком.

Лицо уставшее, но спокойное. Довольное тем тихим, внутренним довольством мастера, закончившего работу и знающего, что работа сделана хорошо.

Он посмотрел на меня. Кивнул. И произнёс буднично, как будто сообщал время:

— Я всё закончил. Принимай работу.

Я посмотрел на него. Потом на часы. Потом снова на него.

Он говорил, что справится за двенадцать дней. Стяжка пола, штукатурка стен, замена труб, электрика, вентиляция, плитка, покраска, новая стальная дверь. Двенадцать дней минимум, и я заложил пятнадцать на всякий случай, потому что строители опаздывают всегда, это закон природы, более незыблемый, чем гравитация.

Прошло семь.

— Как всё? — выдавил я. — Так быстро?..

Глава 11

Алишер потёр лицо ладонью. Бетонная пыль осыпалась с бровей, и под ней обнаружилась кожа серого, нехорошего оттенка — такого цвета бывают люди, которые давно перестали нормально спать.

Под глазами залегли круги, и белки были в красных прожилках. Он выглядел так, будто прошёл марш-бросок на сорок километров по пересечённой местности и финишировал стоя, только чтобы не упасть на финишной прямой.

— Пойдём, — позвал он. — Сам увидишь.

Я встал из-за стола, и в голове пульсировала единственная мысль: семь дней. Стяжка пола — минимум трое суток на высыхание. Штукатурка — ещё двое. Краска тоже сохнет сутки.

И это без учёта плитки, электрики, вентиляции и стальной двери, каждая из которых требовала отдельного рабочего дня. Я прикинул цифры ещё раз — арифметика сходилась впритык, как и бюджет Пет-пункта в первый месяц.