Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 28)

Прицелился в мягкие ткани шеи, под левой челюстью.

Выдох. Свист. Дротик вошёл точно.

Медведь дёрнулся, мотнул головой, и пустая ампула звякнула о прутья. Рёв стал громче, злее — зверь ощутил укол и воспринял его как ещё одну атаку. Лапа высунулась из-за прутьев и полоснула воздух в полуметре от моего лица. Когти свистнули.

Один из бугаёв отшатнулся к стене. Молодой, с дрожащими губами, побледнел до такой степени, что веснушки проступили, как точки на листе бумаги.

Я зарядил второй дротик. Стрелять нужно было в другую точку — тот же препарат в ту же мышцу даст меньший эффект. Сместил прицел на три сантиметра правее, к трапециевидной мышце загривка.

Выдох. Свист.

Попадание. Медведь ревнул, крутанулся в клетке — двести килограммов на развороте, клетка подпрыгнула и грохнулась, колёсики завизжали по линолеуму.

Выдох. Свист. Попадание.

Рёв стал глуше. Движения замедлились — не прекратились, нет, но сменили ритм: вместо бешеных ударов о прутья — тяжёлое, маятниковое раскачивание, как у зверя, борющегося со сном.

— Ещё один? — тихо спросила Ксюша за моей спиной.

— Подождём.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Передние лапы подогнулись. Тело качнулось вперёд, грузно, всей массой, и медведь осел на поддон — медленно, словно нехотя, цепляясь за остатки сознания. Голова опустилась, глаза закатились, и рёв перешёл в хрип, а хрип — в тяжёлое, натужное сопение.

«…больно… тише… темно… спать…»

Голос в эмпатии угасал. Боль оставалась фоном, глухой, но сознание уплыло в наркозную темноту.

Тишина.

Такая тишина, от которой звенит в ушах и хочется сглотнуть, чтобы убедиться, что мир не нажал на паузу.

Я опустил трубку. Навёл браслет на клетку.

Голограмма развернулась, тусклая, подрагивающая от эфирных помех.

[Пульс: 42 уд/мин. Дыхание: 7/мин. Глубина наркоза: ⅗. Ядро: нестабильное, пульсация аритмичная. Фасция: целостность 84%. Швы: на месте, без расхождений. Стимуляторы в крови: концентрация — высокая.]

Восемьдесят четыре процента. Было девяносто один. Семь процентов просело за сутки — стимуляторы и стресс доедали фасцию, как кислота доедала линолеум под Шипучкой. Но швы на месте. Мои швы держали.

Я свернул голограмму и повернулся к Климу.

Тот сидел на стуле у стены. Когда успел сесть — не заметил. Руки свисали между колен, и с пальцев капала эфирная кровь — мелкие капли падали на линолеум и расплывались тёмными кляксами.

Бугаи стояли вдоль стен. Молчали. Безымянный с шеей бультерьера прижимал к боку окровавленную руку и морщился. Молодой тяжело дышал, и лицо у него было таким зелёным, что я мысленно прикинул расстояние до ведра — на случай, если его вырвет.

— Золотарёв в курсе, что вы натворили? — спросил я.

Клим поднял голову. В глазах плескался ужас — настоящий, не показной, тот ужас, от которого люди стареют за ночь.

— Нет! — выдохнул он, и голос сорвался на хрип. — Нет, Док, ты не понимаешь. Босс приказал забрать медведя утром. Готовить к бою, полуфинал, всё как я тебе говорил. Мы забрали, привезли на базу. Гильдейские фамтехи вкололи ему стимулятор, подняли на лапы. Медведь встал, ходит, рычит. Всё путём, думали. Начали разминку, там у нас молодой тренер, талантливый пацан, двадцать три года, перспективный. Завёл зверя в тренировочный загон.

Клим сглотнул. Кадык дёрнулся.

— А медведь… слетел с катушек, — продолжил он. — В секунду. Стоял нормально — и рванул. Тренера по стенке размазал, загон разнёс, троих моих покалечил, пока мы его обратно в клетку запихивали. Тренер в реанимации, у него повреждены рёбра и рука, и врачи говорят — повезло, что живой.

Он замолчал. Потёр лицо ладонью, размазав по щеке бурую полосу — смесь эфирной крови и грязи.

— Я не мог его в аккредитованную фам-клинику везти, — продолжил Клим, и голос стал тише, глуше, как у человека, объясняющего то, что объяснять стыдно. — Там всё идёт через базу Синдиката. Каждый осмотр, каждый укол — в отчёт. Золотарёв увидит мгновенно. Увидит, что зверь сломан, что полуфинал сорван, что мы из-за спешки угробили актив за два миллиона. Нам всем крышка, Док. Всем. Мне первому.

Он посмотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было то, чего я от Клима не видел и не ожидал увидеть, — просьба. Не приказ, не угроза, не наглое «ты обслуга, делай что скажут». Просьба человека, загнавшего себя в угол.

— Лепила… Док. Спасай. Пожалуйста, — наконец произнёс он.

Пожалуйста. От Клима. Слово, ютившееся в его лексиконе где-то между «извините» и «я был неправ» — в отделе редких, пыльных экспонатов, до которых добираются, лишь когда остальное не помогает.

Я молчал. Смотрел на него, на бугаёв вдоль стен, на медведя в клетке, на тёмные капли эфирной крови на моём чистом полу. На том самом полу, который Ксюша мыла полчаса назад.

Потом подвинул второй стул, сел напротив Клима и заговорил. Негромко, спокойно, тем голосом, каким разговаривают с людьми, только что сунувшими руку в работающую мясорубку: без злости, без морали, по существу:

— Слушай внимательно. Медведь жив. Мои швы на фасции держат. Зверь сорвался не потому, что он бешеный, и не потому, что тренер плохой. Он сорвался потому, что вы его вчера забрали через сутки после тяжёлой операции, накачали стимуляторами и поставили в загон. Ядро после хирургии нестабильно. Фасция восстанавливается, эфирные каналы воспалены, нервные узлы на пределе. Стимуляторы разогнали энергию, давление на фасцию выросло вдвое, боль ударила по нервным узлам. Зверю стало так больно, что у него отключилось всё, кроме инстинкта. А инстинкт говорит одно: бей, пока не перестанет болеть. Он не бешеный. Ему было невыносимо больно, и он не мог это остановить.

Клим слушал. Лицо — каменное, серое, и только на скулах ходили желваки.

— А как именно я это буду лечить, — продолжил я, — я тебе рассказывать не стану. Это не твоя область. Надо уметь доверять фамтеху. Понял?

Кивок. Медленный, тяжёлый.

— Теперь условия, — сказал я и откинулся на спинку стула.

Клим поднял глаза. В них мелькнуло настороженность — рефлекс торгаша, учуявшего подвох.

— Первое. Дверь, которую вы выломали ночью, — чинишь за свой счёт. Новый короб, стальная рама, нормальные анкера. Мой строитель скажет, сколько стоит, ты платишь, и без торга.

— Сделаем, — буркнул Клим.

— Второе. Люди Золотарёва больше не появляются у моего Пет-пункта. Не заходят, не стоят у двери, не паркуются во дворе. Мои клиенты — бабушки с кошками и дети с ящерицами, их не нужно пугать чёрными куртками и рожами, от которых молоко скисает.

Клим дёрнул щекой, но промолчал.

— Третье, — я наклонился вперёд, и голос мой стал на полтона ниже, и Клим, видимо, что-то уловил, потому что плечи его напряглись. — Ты сам убеждаешь Золотарёва не выставлять медведя на бой, пока я не скажу, что зверь восстановился. Полностью. Придумай любую отмазку — травма на тренировке, отравление кормом, карантин, порча от сглаза, мне всё равно. Но медведь не выходит на Арену, пока я не дам добро. Это ясно?

Тишина. Клим смотрел на меня, и я видел, как за его глазами ворочается расчёт: с одной стороны — подчиниться пацану в белом халате, с другой — вернуться к Золотарёву с мёртвым медведем. Расчёт был прост, и ответ очевиден.

— Ясно, — выдавил он.

— Повтори.

Клим скрипнул зубами. Повторять для него было хуже, чем подписать капитуляцию, — повторение превращало устную договорённость в обязательство, и обязательство это ложилось на него, как хомут.

— Дверь чиним, — процедил он. — Людей убираю. Медведя на бой не ставлю, пока ты не скажешь. Всё?

— Всё, — кивнул я. — А теперь забирай своих и уезжай. Мне работать надо. Утром позвоню, скажу, как зверь. Клетку оставляй.

Клим поднялся. Тяжело, как старик, — хотя ему было от силы тридцать пять.

— Он выживет? — спросил Клим, и вопрос прозвучал тихо, почти по-человечески.

— Выживет, — ответил я. — Если ты больше не будешь лезть в мою работу.

Клим кивнул. Повернулся к бугаям, махнул рукой, и они потянулись к выходу — молча, понуро, как побитая рота после проигранного боя. Безымянный всё ещё держал руку, молодой шёл на автопилоте, остальные смотрели в пол.

На пороге Клим обернулся.

— Док, — сказал он.

Я поднял взгляд.

Клим открыл рот, закрыл. Потом махнул рукой — коротко, нервно, как отмахиваются от мысли, которую не хватает духу произнести, — и вышел. Стеклянная дверь закрылась. Фургон за окном тарахтел мотором, но так и не уехал.

Ксюша стояла у стеллажа, прижимая к груди пустую коробку из-под ампул, и смотрела на меня. Глаза за очками блестели, и в них смешивалось столько всего — страх, восхищение, возмущение, облегчение, — что на полноценное выражение лица ресурсов не хватило, и получилось что-то среднее между улыбкой и гримасой.

— Михаил Алексеевич, — прошептала она. — Вы только что отчитали бандита, как двоечника на экзамене.

— Я фамтех, Ксюша, — ответил я и повернулся к клетке. — Мы лечим зверей. Иногда вместе с их хозяевами.

Медведь спал. Дыхание тяжёлое, рваное. На мониторе браслета — пульс стабильный. Швы на месте.