Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 27)
К шести вечера последний клиент ушёл.
Алишер собрал инструменты, аккуратно сложил в ящик, подмёл за собой крупный мусор и заглянул в приёмную.
— На сегодня всё, — сказал он. — Проём готов. Завтра раму поставлю, к обеду дверь будет. Зверям вашим шумно было, извиняюсь. Завтра потише будет, штукатурка — это не перфоратор.
— Спасибо, Алишер. До завтра.
Он кивнул и вышел. Фургон за окном чихнул мотором, развернулся и уехал, оставив на тротуаре пыльный след.
Клиника опустела. Стало оглушительно тихо после десяти часов перфоратора. В ушах звенело, как после концерта, и тишина казалась физически плотной, как вата.
На улице заморосило. Серый питерский вечер лёг на район привычным одеялом: фонари зажглись, тротуары заблестели, и капли расползались по стеклянной двери клиники мелким бисером.
Ксюша мыла пол. Швабра ходила по линолеуму мерными движениями, бледно-серая вода стекала в ведро, и Ксюша тихонько мурлыкала что-то себе под нос — невнятное, мелодичное, похожее на колыбельную для существ, способных проплавить чугунную сковородку.
Я стоял у шкафа с препаратами и проводил вечернюю инвентаризацию. Литиевый нейтрализатор — три флакона, полные. Седативное для крупных видов — три ампулы, и ещё две израсходованы на медведя вчера. Микрозажимы, скальпель, расширитель — в футляре, стерильны. Эфирный пластырь — восемь штук. Шовный материал — две катушки.
Инвентаризация. Рутина. Контроль. Те вещи, за которые держится рассудок, когда всё остальное выходит из-под контроля.
За стеной, в разгромленном цеху, где утром был медведь, а теперь стоял голый бетон с проломом в перегородке, капала вода из ржавой трубы. Мерно, ритмично. Кап. Кап. Кап.
Семь вечера.
Полуфинал начался. Или вот-вот начнётся. Медведь стоит в клетке на Арене, накачанный стимуляторами, и фасция натянута, как барабанная кожа, и швы мои держат, но вокруг них — девять процентов живой ткани, ослабленной, воспалённой, и каждый грамм стимулятора давит на неё изнутри.
Кап. Кап.
Ксюша домыла пол, выжала тряпку, вылила воду и подошла ко мне.
— Михаил Алексеевич, — сказала она, и голос был осторожным, таким, каким разговаривают с людьми, о которых волнуются. — Вы сегодня ничего не ели. Может, чаю? Я тут бублики принесла, с маком, мягкие…
— Спасибо, Ксюша. Иди домой. Завтра в восемь приходи, как всегда, — сказал я.
Она помедлила. Посмотрела на меня, на шкаф с препаратами, на мои руки — они были спокойны, и Ксюша, вероятно, решила, что раз руки не дрожат, значит, всё в порядке.
— Я ещё немного поработаю. Не все карточки заполнила, Михаил Алексеевич.
— Хорошо, тогда сама закроешь клинику. Договорились?
— Да, — слегка улыбнулась она.
Я закрыл шкаф на ключ. Проверил замок. Потянулся к куртке на вешалке.
И в этот момент на улице взвизгнули тормоза. Машина встала прямо у крыльца — свет фар ударил в стеклянную дверь и залил приёмную белым слепящим светом.
Хлопнула дверца. И я услышал шаги — тяжёлые, быстрые, спотыкающиеся. Кто-то бежал ко входу.
Стеклянная дверь распахнулась с такой силой, что колокольчик оторвался и улетел в угол, звеня по линолеуму. Петля, которую я подкручивал утром, снова выскочила из паза, и дверь ударилась о стену.
На пороге стоял Клим.
Я узнал его не сразу. Бритый затылок — тот же, чёрная куртка — та же, но всё остальное изменилось. Лицо — серое, перекошенное, с расширенными зрачками, как у человека, увидевшего что-то, к чему жизнь его не готовила. Дыхание — рваное, хриплое, со свистом, будто бежал не от машины до двери, а от машины до горизонта. Ладони трясутся. У человека, чьи руки могли согнуть арматуру.
И на куртке, на правом рукаве и по всей груди — кровь. Тёмная, густая, с эфирным отливом. Свежая. Много.
Спесь, самодовольство, ленивая наглость утреннего разговора — всё слетело, как пыль с мебели, одним выдохом. Передо мной стоял не правая рука Золотарёва, не амбал с манерами жандарма. Стоял человек, дошедший до края.
Клим упёрся рукой в косяк. Грудная клетка ходила ходуном. Глаза нашли меня, вцепились, как клещи, и в них было то, чего я меньше всего ожидал увидеть.
Страх. Настоящий, животный, тот, что приходит, когда понимаешь — всё пошло не так, и исправить некому.
Он открыл рот. Сглотнул. Голос вышел хриплым, ломаным, без единой ноты прежнего хамства.
— Лепила… — выдавил Клим. Язык не слушался. — Док. Спаси его.
Глава 9
Три слова. Из человека, который утром цедил «не твоя забота» голосом хозяина жизни, эти три слова вышли так, будто их выдирали клещами. Клим стоял на пороге, упершись ладонью в косяк, и грудная клетка ходила ходуном, и дыхание рвалось хриплыми толчками.
Я смотрел на него. Молча, несколько секунд, и в эти секунды не было злорадства — хотя имел право, — не было торжества, хотя предупреждал. Было другое: тяжёлый, свинцовый взгляд хирурга, видевшего такие сцены сотни раз за сорок лет карьеры, и знающего, что виноваты всегда одни и те же, страдают всегда одни и те же, и это никогда не меняется.
Я же предупреждал.
Фраза осталась непроизнесённой. Но Клим её прочитал — в моих глазах, в тишине, в паузе — и вздрогнул, будто его ударили.
Позади него, за распахнутой дверью, стоял фургон с включёнными фарами. Дизельный мотор тарахтел на холостых, и в салоне шевелились тени — крупные, суетливые. Кто-то матерился сквозь зубы. Кто-то другой скулил — тонко, по-собачьи, и я не сразу понял, что скулит не собака, а взрослый мужик.
Эх, молодёжь. Ничего не знают, торопятся, ломают дрова. А потом бегут к «лепиле» и просят чуда.
Чудо будет. Но сначала — работа.
Я повернулся к Ксюше. Она стояла у стеллажа со шваброй в руке и смотрела на Клима, на кровь на его куртке, на свет фар за стеклом, и глаза за очками расширились до размера тех самых чайных блюдец, а рот приоткрылся, и швабра медленно кренилась набок, грозя упасть.
— Ксюша, — сказал я. Ровно, буднично, тоном, каким диктуют список покупок. — Готовь двойную дозу транквилизатора и эфирный стабилизатор. Верхняя полка, оранжевая маркировка — седативное. Синяя — стабилизатор. Духовую трубку из ящика под столом. Пациент вернулся.
Голос подействовал. Ксюша моргнула, рот закрылся, швабра упала и грохнулась о пол, и Клим на пороге дёрнулся, но я не обратил внимания, — и через секунду Ксюша уже стояла у шкафа, доставая ампулы.
Руки тряслись, но она работала. Включился тот самый режим, операционный, когда неуклюжесть отступает и остаётся только функция.
— Заноси, — бросил я Климу.
Клим обернулся к фургону и махнул рукой. Задние двери распахнулись, из кузова посыпались люди — шестеро, здоровых, в тёмных куртках, и физиономии у всех были одинаково серые, как небо за окном. Один прижимал к боку левую руку, и сквозь пальцы сочилось тёмное. Второй хромал. Третий, самый молодой, смотрел перед собой невидящими глазами, и губы у него дрожали.
Они вытащили из кузова клетку.
Ту самую. Транспортную, усиленную, на колёсиках, с навесными замками по углам. Накрытую брезентом — тяжёлым, тёмным, мокрым от дождя и от чего-то ещё, отчего ткань лоснилась в свете фонарей.
Клетка ходила ходуном. Колёсики скрежетали по мокрому асфальту, и шестеро мужиков, каждый под сотню весом, упирались в стальные прутья и с трудом удерживали конструкцию от заваливания набок. Из-под брезента доносился рёв — глухой, утробный, вибрирующий, от которого у меня в груди загудело.
— Осторожнее! — рявкнул Клим. — Не переворачивайте! Колёса держите! Аккуратнее, вашу мать!
Они вкатили клетку через дверной проём — стальная рама прошла впритирку, ободрав штукатурку с обоих косяков. Колёсики въехали на линолеум и оставили мокрые грязные полосы. Клетка встала посреди приёмной, и пол заскрипел под весом.
Пухлежуй, лежавший на коврике у стойки, взвизгнул и пулей нырнул под кушетку. Из подсобки донеслось возмущённое уханье Феликса — революционер проснулся и выражал протест.
Я подошёл к клетке. Шесть пар глаз уставились на меня — бугаи расступились, как расступаются перед врачом в приёмном покое, рефлекторно, потому что человек в белом халате в такие минуты становится главным.
Ухватил край брезента и рванул на себя.
Ткань слетела, и свет потолочной лампы упал на то, что было внутри.
Медведь.
Шипохвостый, боевой, двести килограммов. Тот самый, чью фасцию я штопал на коленях в этой клетке вчера вечером. Тот самый, чей пульс я выводил из красной зоны, лёжа на животе на стальном поддоне.
Зверь бился о прутья, и каждый удар отдавался лязгом, от которого дребезжали стёкла в шкафу. Глаза были налитые кровью, с лопнувшими капиллярами, красные, безумные. Пасть ходила ходуном, пена лезла сквозь клыки и свисала хлопьями.
Панцирь на спине топорщился — костяные пластины приподнялись, как иглы ежа, и из-под пробоин у правой лопатки и в пояснице сочилась тёмная эфирная кровь. Мои пластыри сорваны. Швы — на месте, но вокруг них фасция набухла и потемнела.
Голос в эмпатии ударил так, что я стиснул зубы. Боль, ярость, слепой ужас — всё разом, спрессованное в крик, от которого хотелось зажать уши, но уши были ни при чём, потому что крик шёл изнутри, через Ядро, через связь, недоступную ни одному прибору.
— Ксюша, — позвал я, не оборачиваясь. — Трубка!
Она подала. Духовая, полуметровая, из полированного алюминия, с прицельной меткой на конце. Я зарядил первый дротик — оранжевая ампула, тяжёлое седативное.