Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 26)

— Чего тебе, лепила? — голос был сытый, самодовольный, с ленцой человека, у которого утро сложилось по плану. На фоне слышался гул — мотор, трасса, чей-то приглушённый разговор. Ехали куда-то. — Дверь починим, не ной. Чек пришлёшь.

— Ты забрал медведя, — сказал я.

Не спросил. Сказал. Утвердительно, как диагноз.

— Ну забрал, — Клим хмыкнул. — Наш медведь. Что хотим, то и делаем. Или ты думал, он твой?

— Ему нельзя двигаться. Я сказал — послезавтра. Фасция на девяноста одном проценте, швы свежие, любая нагрузка…

— Слышь, лепила, — перебил Клим, и голос стал жёстче, потерял ленцу, — у него полуфинал вечером. Бронзовая Лига, ставки сделаны, контракт подписан. Наши гильдейские фамтехи его уже колют стимуляторами. Медведь на лапах, ходит, рычит, морду корчит — красавец. А ты свою пайку отработал, руками молодец, латай дальше кошечек. Каждому своё.

Стимуляторы. Корпоративные фамтехи. Полуфинал вечером.

Мой желудок сжался, и на этот раз фантомная язва была ни при чём. Сжался от злости, и злость эта была старая, знакомая, выдержанная, как коньяк, которому сорок лет.

В прошлой жизни я видел это тысячи раз. Конвейер: зверя ломают на Арене, штопают стимуляторами, выставляют снова, зверь ломается окончательно, и его списывают. Следующий. Бухгалтерия довольна, спонсор доволен, тренеры получают бонус, а фамтех стоит в углу и молчит, потому что контракт, карьера, «наш медведь, что хотим, то и делаем».

— Я тебя предупреждал, — произнёс я, и голос вышел тихим, ровным, с той интонацией, от которой в прежней клинике ординаторы вжимали головы в плечи. — Фасция на девяноста одном проценте. Мои швы крепкие, это я гарантирую. Зверь не рассыплется от укола стимулятора. Но на Арене, под нагрузкой, на пятом уровне Ядра, при первом же серьёзном ударе в корпус — контур не выдержит. Фасция порвётся там, где я латал. И тогда Ядро потечёт не каплями, а потоком. Ты получишь фонтан эфирной крови на глазах у камер, у зрителей и у спонсоров Лиги. Красивый полуфинал, Клим. Золотарёв будет в восторге.

Пауза на том конце. Короткая, в полтора гудка мотора.

— Не твоя забота, — выдавил Клим, и в голосе лязгнуло железо. — Ты лепила, а не тренер. Своё получишь, сиди ровно.

Связь оборвалась. Короткие гудки, равнодушные и окончательные.

Я опустил телефон и посмотрел на экран. Время — десять сорок две. Полуфинал Бронзовой Лиги обычно начинается в семь или восемь вечера, предварительные бои с пяти.

Восемь, максимум — девять часов. И медведь, нашпигованный стимуляторами, с моими швами на фасции, выйдет на Арену и получит первый удар.

Мои швы выдержат. Но фасция вокруг швов — живая ткань, которая восстанавливается не по приказу, а по биологии. Девяносто один процент — это не сто. Девять процентов зазора, тонких, ослабленных, и стимуляторы разгоняют метаболизм до предела, закачивают в Ядро энергию — зверь встаёт на лапы и рычит, но давление на фасцию при этом вырастает вдвое.

Это как заклеить трещину в плотине скотчем и пустить воду на полную.

Зверь не умрёт от стимуляторов. Он умрёт от удара на Арене, когда вся эта накачанная энергия рванёт наружу через ослабленный контур, и фасция лопнет, и Ядро хлынет, и двухсоткилограммовый шипохвостый медведь рухнет посреди ринга в луже собственной эфирной крови.

А Клим будет стоять у бортика и смотреть.

Я положил телефон на стол. Экран погас. Ладони были сухими, пальцы не дрожали — ярость давно превратилась в лёд, и тот лежал внутри тяжёлым, неподвижным грузом.

Ты сам ко мне приползёшь, Клим. Когда на Арене случится то, о чём я тебя предупредил, ты сядешь в свой фургон, нарушишь все правила дорожного движения и приедешь ко мне, потому что гильдейские фамтехи, умеющие только колоть стимуляторы и заполнять отчёты, не справятся с тем, что увидят. А я буду здесь и буду готов.

Потому что зверь не виноват. Зверь никогда не виноват.

Ксюша подняла голову от карточек и посмотрела на меня. Она чувствовала настроение лучше, чем любой эмпат, — не через Ядро, а по-человечески, интуитивно, и сейчас её глаза за очками спрашивали то, что она боялась произнести вслух.

— Мишка жив, — сказал я, садясь за стол. — Его забрали хозяева. Ночью.

Ксюша моргнула. Облегчение промелькнуло на лице и тут же сменилось возмущением — быстрым, ярким, таким же стремительным, как все Ксюшины эмоции.

— Но зачем дверь ломать⁈ — выпалила она, и голос взлетел на пол-октавы. — Они что, не могли открытия дождаться⁈ Позвонить⁈ Написать сообщение⁈ Кто так делает вообще⁈ Это же… это же вандализм!

— Это Клим, — ответил я. — Он так показывает, кто тут хозяин. Мол, моё — беру когда хочу, а ты тут обслуга, знай своё место. Дурак.

Ксюша открыла рот, явно готовясь выдать тираду о правах животных, о беспределе, о порче имущества и о том, что надо вызвать полицию, но я покачал головой.

— Ксюша. Тут всё сложнее, чем кажется. Медведь — собственность их Гильдии, формально они в своём праве. Дверь я включу в счёт. А сейчас у нас клиенты, и я прошу тебя сосредоточиться. Ладно? — попросил я.

Она сглотнула, очки съехали, и тут же поправила их привычным жестом, оставив на стекле отпечаток большого пальца.

— Ладно, — сказала Ксюша. — Но это всё равно свинство!

— Полное, — согласился я. — Работаем.

День тянулся, как жвачка на подошве. Клиенты шли потоком — сарафанное радио Зинаиды Павловны и Машиной мамы продолжало набирать обороты, и к обеду в приёмной образовалась очередь из четырёх человек.

Парень в кожанке принёс огненного хорька с подпалённым хвостом — тот увлёкся и поджёг себя во сне. Стандартный случай для пиротехнических видов: мазь, компресс, курс витаминов. Три тысячи.

Пожилой мужчина с морской свинкой, у которой потускнело свечение Ядра. Авитаминоз, назначил диету и ультрафиолет. Две тысячи.

Девочка лет двенадцати, серьёзная, в школьной форме, с коробкой на коленях. В коробке сидел крошечный светлячок-мерцалка с погасшим левым сегментом. Перегоревший канал, десять минут работы микрозажимом, и мерцалка снова засветилась. Девочка расплылась в улыбке, от которой на секунду стало легче даже мне. Тысяча рублей. Мелочь, но тысяча мелочей — это уже не мелочь.

И всё это — под аккомпанемент перфоратора.

Алишер за стеной крушил перегородку между залами, и каждый удар отдавался в стенах клиники мелкой дрожью — флаконы на полках подпрыгивали, а Пуховик в подсобке жалобно пищал. Бетонная пыль пробивалась из-под плёнки, которой Алишер завесил дверной проём, и оседала на всех поверхностях тонким серым налётом.

— Что у вас тут, ремонт? — спросил парень с хорьком, оглядывая стены.

— Расширяемся, — ответил я, промывая ожог на хвосте его пета.

Перфоратор взревел с удвоенной силой. Со стеллажа посыпалась штукатурка. Пухлежуй на коврике подпрыгнул и шарахнулся под кушетку.

— ДА ЗДРАВСТВУЕТ РАЗРУШЕНИЕ СТАРОГО МИРА! — проорал Феликс из подсобки, воодушевлённый звуками сноса.

— Это кто? — парень вытаращил глаза.

— Радио, — невозмутимо пояснила Ксюша, заполняя карточку. — Политическая станция. Михаил Алексеевич, тут в графе «особые отметки» что писать?

— «Самоподжог во сне, рецидивирующий». Ксюша, антисептик с третьей полки.

Ксюша потянулась к полке, задела локтем подставку с ручками, подставка полетела на пол, ручки рассыпались веером, и одна закатилась под стеллаж.

— Ой, — сказала Ксюша.

Перфоратор замолчал на полминуты — Алишер менял бур. В наступившей тишине было слышно, как Феликс в подсобке доедает «зерно», хрустя гранулами с сорока процентами животного белка и полной уверенностью в собственном вегетарианстве.

Потом перфоратор зарычал снова, стена содрогнулась, и очередной флакон на полке подпрыгнул, описал полукруг и упал. Ксюша поймала его в воздухе — единственная вещь в этой клинике, в ловле которой она была безупречна: падающие флаконы с лекарствами. Гравитация ронять их помогала, но Ксюша перехватывала на лету рефлексом, выработанным за дни ежеминутной борьбы с собственной неуклюжестью.

К трём часам дня я принял одиннадцать пациентов. Кассу пополнил на восемнадцать тысяч.

Алишер разнёс перегородку, вынес три тачки строительного мусора и начал готовить проём под новую стальную дверную коробку.

Пуховик адаптировался к грохоту и перестал пищать. Искорка проспала весь день, не проснувшись даже от удара кувалды в несущую стену. Шипучка плюнула в мойку дважды — Ксюша оба раза нейтрализовала щелочным спреем самостоятельно, за что получила от меня кивок одобрения и расцвела, как саламандра в тёплой воде.

Грохот, пыль, клиенты, звери. Жизнь клиники шла своим ходом, как идёт кровь по сосудам — привычно, ритмично, безостановочно, — и снаружи всё выглядело нормально.

А внутри меня тикал счётчик.

Семь часов до полуфинала. Шесть. Пять. Четыре.

Медведь с моими швами, накачанный стимуляторами, выйдет на Арену Бронзовой Лиги и встанет против соперника, чей тренер наверняка выбрал стратегию ударов в корпус — стандартную против панцирных видов. Удар в панцирь, ещё удар, и на третьем или четвёртом костяные пластины прогнутся в том месте, где вчера я накладывал эфирный пластырь, и давление передастся на фасцию, и девять процентов зазора превратятся в разрыв.

Я знал это так же точно, как знал состав литиевого нейтрализатора и дозировку седативного для крупных видов. Это не было предчувствием. Это была математика — простая, безжалостная арифметика нагрузок и допусков, усвоенная за десятилетия работы в мире, где зверей гоняли до смерти и удивлялись, почему они умирают.