Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 25)

— Полицию вызвали?

— Нет, — ответил я. — Там всё сложнее.

Он кивнул. Не стал уточнять, не полез с вопросами. Поднял мешок с пола, отряхнул, закинул обратно на плечо.

— Ну, — сказал Алишер, — дверь я первым делом поставлю. Новый короб, стальная рама, анкера на химии. Такую фомкой уже не возьмёшь. Где воду набрать?

Я показал ему кран в подсобке. Алишер прошёл мимо вольеров, покосился на Пуховика, на Искорку в тазу, на Шипучку в мойке, но не прокомментировал. Набрал ведро, вернулся в цех и начал замешивать раствор.

Перфоратор взревел. Бетонная пыль поднялась столбом. Нормальный рабочий звук, от которого дребезжали стёкла и вибрировал пол, и Феликс в подсобке возмущённо ухнул, протестуя против шумового загрязнения пролетарского быта.

Я вернулся в приёмную. Ксюша сидела за столом и заполняла карточки, аккуратно, старательно, высунув кончик языка от усердия. Глаза всё ещё были красными, но сухими. Бинты пересчитаны, полки протёрты, бетонная крошка убрана.

Рутина сработала.

За стеклянной дверью, впервые за две недели, светило солнце. Чистое, яркое, издевательски жизнерадостное — как будто кто-то решил, что разгромленная клиника, украденный медведь и фамтех с отвёрткой в руке заслуживают хотя бы приличного освещения.

Питер. Город-обманщик. Жулик в гранитной шкуре.

Я сел за стол, положил телефон перед собой и стал ждать. Рано или поздно Клим позвонит. И тогда я пойму: либо он забрал медведя сам и мне предстоит объяснить ему, почему это было смертельно опасно, либо он не забирал — и тогда нам обоим предстоит объяснить Золотарёву, куда делся актив стоимостью в два миллиона.

Оба варианта были паршивыми. Но второй — значительно паршивее первого.

Колокольчик звякнул. Первый клиент заглянул в дверь — женщина средних лет с переноской, из которой доносилось недовольное шипение.

Рабочий день начался. Солнце светило. Алишер штукатурил стены. Феликс знал чей-то грязный секрет и наслаждался этим.

Женщина оказалась хозяйкой престарелого эфирного кота с мочекаменной болезнью. Стандартный случай, десять минут осмотра, рецепт на алхимический литолитик и рекомендация сменить корм. Она расплатилась, поблагодарила и ушла, а следом за ней в дверь заглянул подросток с ящерицей на плече — линька задержалась, чешуя помутнела, ничего страшного.

Я работал на автомате. Руки делали привычное — осмотр, пальпация, сканирование браслетом, — а голова продолжала перемалывать одно и то же: кто, зачем, как.

Между клиентами перфоратор в цеху то замолкал, то взрёвывал с новой силой, и при каждом ударе стекло в шкафу с медикаментами отзывалось тонким дребезгом, а Пуховик в подсобке недовольно ворочался в вольере.

А потом из подсобки донёсся звук, от которого я замер с градусником в руке.

Смех. Скрипучий, каркающий, клокочущий, с хриплыми обертонами — такой звук издавала бы ржавая калитка, если бы калитки умели веселиться. Он нарастал рывками, перемежаясь щёлканьем клюва и задушенным хрюканьем, и был настолько нечеловеческим и одновременно настолько узнаваемым, что я поставил градусник на стол и пошёл в подсобку.

Феликс хохотал.

Сидел на жёрдочке, запрокинув голову, клюв раскрыт, серебристые кончики маховых перьев подрагивали от конвульсий, и весь его вид транслировал ликование существа, дождавшегося высшей справедливости.

Оба янтарных глаза горели, и в них плескалось торжество, густое и неприкрытое, как первомайская демонстрация.

— А-ха-ха! — выдавил он между приступами, и голос срывался на визг. — А-ха-ха-ха! Интеллигенция опять ошиблась! Думали на честного пролетария с перфоратором, а это были ваши капиталистические дружки! Эксплуататоры! Хозяева жизни! А-ха-ха!

Я остановился у клетки. Скрестил руки на груди.

Феликс давился хохотом, раскачиваясь на жёрдочке, и в какой-то момент чуть не свалился — крыло задело прут, перья встопорщились, но он выправился и продолжил смеяться, не утратив ни капли энтузиазма.

Революционеры не падают с жёрдочек. Это было бы идеологически неприемлемо.

— Феликс, — сказал я. — Ты знаешь, кто забрал медведя.

Смех оборвался. Рывком, будто выдернули вилку из розетки. Феликс выпрямился, сложил крылья и уставился на меня одним глазом — левым, правый закрылся с показной ленцой.

— Мы не сотрудничаем с охранкой, — процедил он скрипучим баритоном. — Доносительство — оружие трусов и мелких буржуа. Революционная совесть не позволяет…

— Революционная совесть только что позволила тебе ржать пять минут подряд. Значит, ты видел. Слышал. И тебе понравилось. Выкладывай.

Клюв щёлкнул — сухо, обиженно. Феликс повернул голову на девяносто градусов и уставился в стену, всем видом демонстрируя, что разговор окончен, и пернатый пролетариат не пойдёт на сделку с совестью ради какого-то медведя буржуазного происхождения.

Я ждал. Молча, скрестив руки, привалившись плечом к стеллажу. Ждать я умел лучше, чем большинство людей, и уж точно лучше, чем любая сова.

Прошло двадцать секунд. Тридцать. Сорок…

Феликс сдался на сорок третьей. Быстро.

— Ладно! — каркнул он, распушив перья от негодования. — Ладно! Но исключительно потому, что тюремщик имеет право знать, какие преступления совершаются на подведомственной ему территории! Это не сотрудничество! Это информирование! Большая р-р-разница!

— Огромная, — кивнул я. — Информируй.

Феликс набрал воздуха в грудь, расправил крылья на всю ширину клетки и заговорил тоном трибуна, зачитывающего обвинительный акт перед народным судом.

— Четвёртый час утра. Мы несли вахту, поскольку режим не позволяет настоящему революционеру спать, когда вокруг царит несправедливость. Звуки: автомобильный мотор, тяжёлый, дизельный, с характерным стуком клапанов. Стук дверей — три штуки. Голоса — трое мужчин. Один — главный, отдавал приказы. Голос хриплый, командный, знакомый. Тот самый верзила с бритой головой, амбал с манерами жандарма, вчера притащивший бедное животное.

Клим.

— Продолжай, — сказал я ровно.

— Лязг металла. Удар, ещё удар. Скрежет петель. Матерщина — грязная, бессистемная, ни грамма классового самосознания. Скрип колёс по бетону. Тяжёлый. Кряхтение. Один из подручных крикнул: «Тяжелее, чем мой тесть!» — после чего получил рявк от главаря и заткнулся. Далее — мотор, хлопки дверей, отъезд. Всё.

Феликс замолчал и сложил крылья с видом прокурора, завершившего речь. Потом наклонил голову и добавил тише, почти задумчиво:

— Зверь рычал. Когда его везли. Тихо, сквозь зубы. Ему было больно.

В голосе мелькнуло что-то, чего я у Феликса раньше не слышал. Не злорадство. Не торжество. Что-то другое, похожее на сочувствие, которое сова-революционер спрятал так глубоко под идеологией, что сам, вероятно, не признал бы его существование.

— Спасибо, Феликс, — сказал я.

— Это не «спасибо»! — вскинулся он, и перья снова встопорщились. — Это констатация факта! Мы фиксируем преступления режима! И когда придёт час расплаты…

— Зерна подсыпать?

Пауза. Клюв щёлкнул. Правый глаз, до того закрытый, медленно приоткрылся.

— Подсыпьте, — буркнул Феликс. — Мы голодали ночью. Революционная бдительность требует калорий.

Я насыпал ему полную миску «зерна» — того самого, с сорока процентами животного белка, о чём убеждённый вегетарианец по-прежнему не подозревал, — и вернулся к двери подсобки.

В проёме стоял Алишер.

Перфоратор на плече, респиратор сдвинут на лоб, на лице — бетонная пыль, и сквозь пыль проступало выражение человека, увидевшего говорящую сову и пытающегося решить, требует ли это событие комментария.

Решил, что не требует.

— Я стену начну долбить, — сказал он, кивнув в сторону цеха. — Перегородку между залами, где проём под дверь. Пыльно будет. Дверь между коридором и подсобкой пока плёнкой завешу, можно?

— Можно, — ответил я.

Алишер кивнул, развернулся и ушёл. Его ботинки прошаркали по коридору, и через минуту перфоратор загрохотал с новой силой, и стена между подсобкой и цехом отозвалась мелкой вибрацией.

Говорящая сова. Кислотный хищник в мойке. Огненная саламандра в тазу. Снежный барсёнок с кинетическими фиксаторами. И пухлежуй на коврике в приёмной, облизывающий собственный нос с выражением вселенского счастья.

Алишер не задал ни одного вопроса. В Питере и не такое увидишь — город, где по улицам ходят боевые грифоны на поводках и таксисты берут наценку за провоз фамильяров с огненным Ядром. Говорящая сова с политическими убеждениями в этой системе координат была мелочью, не заслуживающей перерыва в работе.

Мне стало смешно. Коротко, невесело, но стало — потому что смех был единственной альтернативой тому, что закипало внутри.

Клим. Забрал ночью. Выломал дверь. Погрузил раненого зверя со свежими швами в фургон и увёз. В четыре утра, без предупреждения, без звонка, потому что Клим из тех, для кого чужой замок — просто задачка на полминуты, а чужое мнение — белый шум.

Я вышел в приёмную, прикрыл за собой дверь в подсобку и достал телефон.

Ярость — плохой советчик. В операционной ярость убивает точность, а в жизни убивает расчёт. За шестьдесят лет я научился делать с яростью то, чему не учат ни в одном университете: замораживать её. Превращать из кипятка в лёд, и уже этим льдом работать. Холодная ярость точнее горячей. Холодная ярость попадает в цель.

Набрал номер Клима. Гудки пошли сразу — один, два.

Трубку взяли на третьем.