Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 29)

Впереди была долгая ночь.

— Ксюша, — сказал я, закатывая рукава халата. — Поставь чайник. И никуда уже не уходи. Мне понадобится ассистент.

Она кивнула, поставила коробку на полку и пошла к чайнику, и по дороге задела локтем стеллаж, и банка с ватными тампонами покачнулась на краю.

Не упала. Чудеса случаются.

Чай остывал на столе — ни я, ни Ксюша до него не дотронулись.

Медведь лежал в клетке под наркозом, и времени у нас было минут тридцать, может сорок, прежде чем стимуляторы в крови прожгут седативное и зверь начнёт просыпаться. Такая доза транквилизатора против разогнанного метаболизма — как плотина из песка против паводка. Держит, но недолго.

Я навёл браслет повторно и развернул голограмму — максимум, что умел мой браслет. Трёхмерная модель Ядра повисла в воздухе, мерцая, подёргиваясь от помех, и картина, открывшаяся передо мной, была хуже, чем я предполагал.

Ядро пульсировало аритмично, дёргалось, как сердце в предынфарктном состоянии. Стимуляторы загнали в него столько энергии, что контур раздулся, и стенки фасции, те самые восемьдесят четыре процента, натянулись до предела. Мои швы держали, но вокруг них ткань воспалилась и потемнела, набрякла жидкостью, как губка.

Если ничего не делать, через час-полтора энергия внутри контура достигнет критической массы. Стимуляторы продолжат работать, накачивая Ядро, как насос качает шину. И шину разорвёт. Не по швам — вокруг них, по ослабленной ткани, и тогда всё, что я штопал вчера на коленях в этой клетке, не будет стоить ломаного гроша.

Нужно было стравить давление. Убрать лишнюю энергию из контура, погасить стимуляторы изнутри, вернуть Ядро в нормальный ритм.

Одна процедура. Одна-единственная, неизвестная в этом времени, даже не теоретизированная.

Прямая инъекция алхимического стабилизатора в центр Ядра.

Эту методику разработают через двенадцать лет. Диссертация доктора Ли из Шанхайского института эфирной медицины, триста страниц теории и сорок страниц практических протоколов.

Я читал её дважды, а потом применял на практике лет пятнадцать, и за эти годы потерял троих пациентов — из ста двадцати. Процедура работала. Но она требовала ювелирной точности, стальных нервов и полного понимания того, что может пойти не так.

А пойти не так могло одно: если игла сместится на миллиметр от центра Ядра и заденет активный канал, энергия хлынет по игле наружу. Выброс. Вспышка. В лучшем случае — ожог третьей степени обеим рукам. В худшем — взрыв, эфирная волна, и от приёмной моего Пет-пункта останутся воспоминания и дыра в земле.

Я повернулся к Ксюше.

Она стояла рядом, бледная, с подносом инструментов, и ждала. Операционная Ксюша — та самая, у которой выключались котики, таро и ретроградный эфир, а включалась функция. Руки на подносе лежали ровно, пальцы не дрожали.

— Ксюша, слушай внимательно, — сказал я. — Мне нужно ввести стабилизатор прямо в центр Ядра. Это единственный способ сбросить давление.

Она кивнула, пока не понимая масштаб.

— Когда я буду вводить иглу, Ядро начнёт выбрасывать статику. Мелкие разряды, эфирные искры. Если их не отводить, они будут бить по игле, и я не смогу удержать точность. Мне нужен живой контур. Человек, держащий руки над Ядром, голыми ладонями — перчатки не годятся, латекс не проводит эфир. Живая кожа абсорбирует статику, гасит её, даёт мне чистое рабочее поле, — объяснил я.

Ксюша моргнула. Очки съехали на миллиметр.

— То есть… я держу руки прямо над штукой, которая может взорваться? — переспросила она.

— Да.

Пауза. Короткая — секунды три, не больше. Но в эти три секунды Ксюша Мельникова, двадцатидвухлетняя девушка в халате на два размера больше, с брелоками-котиками на сумке и верой в ретроградный эфир, приняла решение, на которое у иного фамтеха с дипломом и стажем ушла бы вся жизнь.

— Хорошо, — сказала она. — Показывайте куда ставить руки.

Ни паузы, ни торга. Ни «а это безопасно?», ни «а может, лучше не надо?». Хорошо — и всё.

Стальные нервы. Там, где дело касалось жизни зверя, эта девушка превращалась в кого-то, чей потенциал я только начинал понимать.

Я открутил боковую панель клетки, откинул стенку. Медведь лежал на боку, грудная клетка мерно поднималась. Запах — густой, звериный, с примесью эфира, стимуляторов и пота.

Набрал стабилизатор в длинный шприц. Игла — специальная, полая, из эфирной стали с изоляционным покрытием на первые два сантиметра. Дальше — голый металл, проводящий. Точка входа — между третьим и четвёртым грудным позвонком, туда, где фасция тоньше всего и Ядро ближе к поверхности.

Я лёг на живот рядом с медведем. Снова. Тот же поддон, тот же потолок в сорока сантиметрах, тот же запах. Дежавю, от которого хотелось выругаться.

— Ксюша, ложись напротив. Руки — сюда, над правой лопаткой. Ладонями вниз, пальцы расставлены, десять сантиметров от кожи. Не касайся шерсти. Не двигайся, пока я не скажу, — указал я.

Она легла. Мы лежали по обе стороны от двухсоткилограммового медведя, лицом друг к другу, и между нами пульсировало Ядро — тёмное пятно под кожей, мерцающее сквозь шерсть синеватыми сполохами.

Ксюшины руки зависли над лопаткой. Пальцы были бледными, тонкими, и в свете лампы я видел, как по ним побежали мурашки — первые искры статики уже потянулись к живой коже, находя путь наименьшего сопротивления.

— Терпи, — сказал я. — Будет покалывать. Терпи и не двигайся.

Она кивнула. Рот сжат в тонкую линию, очки запотели от дыхания.

Я ввёл иглу.

Первые два сантиметра — изоляция, мышца, тепло. Сопротивление минимальное, игла шла мягко, как в масло. Третий сантиметр — фасция. Ощутил характерное уплотнение, скольжение по эластичной мембране, и пальцы нашли точку, где ткань была тоньше, мягче — зазор между моими вчерашними стежками. Здесь.

Проколол фасцию. Игла вошла внутрь контура.

Ядро дрогнуло. Я почувствовал это через иглу — толчок, горячий, электрический, как если бы воткнул отвёртку в розетку. Пальцы обожгло. Голограмма браслета вспыхнула красным, по контуру пробежала рябь, и из раны вокруг иглы выплеснулась искра — маленькая, синяя, яркая.

Статика. Началось.

Ксюшины руки над лопаткой засветились. Тонкие голубые разряды потянулись от шерсти медведя к её ладоням — крошечные молнии, беззвучные, ползущие по пальцам и угасающие на коже. Ксюша втянула воздух сквозь зубы — разряды покалывали, жгли, я знал это по опыту.

Она не двинулась. Ни на миллиметр.

Рабочее поле чистое. Статика уходит в живой контур, игла стабильна. Я довёл кончик до центра Ядра — ощутил его через сталь, пульсирующий сгусток, горячий, плотный, бьющийся в собственном ритме. Энергия давила на иглу изнутри, пытаясь вытолкнуть, и рука гудела от вибрации.

Медленно, на выдохе, я начал вводить стабилизатор.

Мутно-серебристая жидкость потекла внутрь. На голограмме браслета центр Ядра вспыхнул белым — стабилизатор вступил в контакт с перегретой энергией и начал гасить её, связывать, превращать из хаотичных всплесков в ровный поток.

Ядро дёрнулось. Мощно, всем контуром, и медведь во сне рыкнул, и лапы дрогнули, и пальцы мои стиснули шприц до побелевших костяшек, потому что если игла сместится сейчас, на пике реакции, — конец.

Вспышка.

Яркая, белая, ослепительная — полыхнула из раны. Ксюша вскрикнула.

Я зажмурился рефлекторно, а когда открыл глаза, вспышка уже гасла, и контур Ядра на голограмме менял цвет: из багрового — в оранжевый, из оранжевого — в жёлтый, из жёлтого — в зелёный.

Пульсация выровнялась. Медленно, как маятник, находящий ритм. Давление внутри контура падало — стабилизатор делал своё дело, связывая избыточную энергию, нейтрализуя стимуляторы, возвращая Ядро в нормальный режим.

Я вытащил иглу. Наложил эфирный пластырь на прокол, нажал, подержал пять секунд. Пластырь прижился, засветился мягким голубым.

Выдохнул.

Ксюша убрала руки. На ладонях остались красные точки от ожогов — мелкие, россыпью, как сыпь. Она посмотрела на них, потом на меня, и в глазах за запотевшими очками было выражение человека, пережившего что-то настолько интенсивное, что слов в словаре не нашлось.

— Молодец, — сказал я. — Обработай ожоги пантенолом. В аптечке, нижняя полка.

— Оно… получилось? — спросила она хрипло.

Я навёл браслет.

[Ядро: стабилизация в процессе. Пульсация: ровная. Давление контура: норма. Фасция: целостность 84%, без ухудшения. Стимуляторы: концентрация — падает.]

— Получилось, — подтвердил я и выбрался из клетки.

Спина хрустнула. Колени жаловались. Руки мелко подрагивали — следствие адреналина, сгоревшего за те минуты, когда игла стояла в центре Ядра и мир сузился до миллиметра.

Клим ждал на крыльце. Сидел на ступеньке, привалившись спиной к перилам, и курил, и огонёк сигареты подрагивал в темноте. Бугаи стояли рядом с фургоном, молчали.

Дождь кончился, но воздух был мокрым, густым, и фонарь над крыльцом вырезал из темноты жёлтый круг, в границах которого оседала бетонная пыль, принесённая сквозняком из цеха.

Клим увидел меня и встал. Сигарету бросил точным щелчком, в лужу, где она зашипела и погасла.

— Ну? — голос его был хриплый, напряжённый.

— Всё окей, — сказал я, вытирая руки полотенцем. — Ядро стабилизировано. Давление сброшено, стимуляторы нейтрализуются. Будет жить.

Клим выдохнул. Шумно, всей грудной клеткой, как выдыхает водолаз, вынырнувший с глубины. Плечи опустились, и он на секунду показался мне меньше — не физически, а как-то иначе, будто из него выпустили воздух.