Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 30)
— Но есть проблема, — добавил я.
Плечи мгновенно вернулись на место. Глаза сузились.
— Какая ещё проблема? — хмыкнул он.
— Логистика. Медведю нужен стерильный покой. Тишина, постоянная температура, мониторинг Ядра каждый час. А в моём цеху с утра начнётся ремонт. Строитель будет долбить перфоратором, летит пыль, вибрация. Если бы ты дождался вечера, как я говорил, я бы успел подготовить помещение. Теперь — решай сам.
Клим посмотрел на меня тяжёлым взглядом. Потом на клинику. Потом на фургон.
— И чё делать? — спросил он, и в голосе сквозило раздражение загнанного в угол человека, понимающего, что каждый следующий шаг стоит денег.
— Арендуешь VIP-стационар в ближайшей фам-клинике, — сказал я. — Как Гильдия, вы можете оформить закрытый бокс. Анонимно, без отчёта в Синдикатную базу, если доплатить за конфиденциальность. Присылаешь сюда антигравитационную транспортную платформу — элитную, не грузовую, чтобы зверя перевезти без тряски, как пушинку. Я загружу медведя, ваши отвезут, а завтра к обеду я лично приеду и проверю.
Клим молчал. По лицу было видно, как в его голове крутится калькулятор: VIP-стационар — от полумиллиона за сутки, антигравитационная платформа — аренда тысяч двести, конфиденциальность — наценка процентов тридцать. Итого — сумма, от которой у нормального человека потемнело бы в глазах.
— Ты серьёзно? — выдавил он.
— Абсолютно. Либо так, либо медведь стоит здесь, слушает перфоратор и дышит бетонной пылью, и через двое суток у него пневмония поверх всего остального. Выбирай.
Клим закрыл глаза. Открыл. Достал телефон.
— Платформа будет через час, — произнёс он мёртвым голосом.
Через сорок минут к крыльцу подъехал длинный чёрный фургон с логотипом «МедТранс Элит» на борту. Задние двери разошлись, и внутри оказалась антигравитационная платформа — гладкая, белая, парящая в двадцати сантиметрах от пола на эфирных подушках.
Зверя переложили на неё бережно, мягко, и медведь даже не шевельнулся — платформа скомпенсировала каждое движение, и двести килограммов скользили по воздуху, как по маслу.
Я проводил клетку до фургона, проверил крепления, продиктовал Климу послеоперационные инструкции — дозировки, температуру, график мониторинга, — и он записал всё в телефон, тыча в экран толстым пальцем с таким лицом, будто писал собственный приговор.
— Завтра примерно в тринадцать часов буду, — сказал я. — Адрес скинь.
Клим кивнул и залез в кабину. Фургон тронулся, мягко, бесшумно — элитная техника работала иначе, чем дизельный грузовик, на котором они приехали два часа назад. Красные огни уплыли за поворот.
Я вернулся в клинику. Приёмная выглядела так, будто через неё прошёл локальный армагеддон: грязные следы от ботинок, пятна эфирной крови на линолеуме, сдвинутый стеллаж, разбросанные ампулы. Запах — звериный пот, антисептик, стимуляторы.
Ксюша сидела на корточках у вольера Пуховика и гладила барсёнка через прутья. Пуховик прижимался к её ладони и мерно сопел — то ли спал, то ли притворялся спящим, чтобы его не перестали чесать.
— Чай остыл, — сказала Ксюша, не оборачиваясь.
— Поставь новый, — попросил я.
Она поднялась и пошла к чайнику, и на этот раз ничего не задела, не уронила и не опрокинула. Организм экономил силы — даже Ксюшина энтропия подчинялась закону сохранения энергии.
Пока чайник грелся, я прошёл в подсобку.
Феликс сидел на жёрдочке с закрытыми глазами. Перья лежали ровно, дыхание спокойное — сова спал или делал вид. После ночного бдения, утреннего допроса и вечернего переполоха даже пернатый революционер имел право на отдых.
Я остановился у клетки и негромко сказал:
— Феликс.
Один глаз открылся. Янтарный, настороженный.
— Спасибо, — произнёс я с предельно серьёзным лицом. — Ты сегодня сдал врагов революции. Твоя бдительность спасла положение. Народ тебе благодарен.
Тишина. Второй глаз открылся тоже.
Феликс уставился на меня. Клюв приоткрылся, закрылся. Перья на загривке приподнялись и опустились. В янтарных глазах промелькнула цепочка эмоций: недоумение, подозрение, осознание и — наконец — обида. Глубокая, праведная, пылающая обида существа, осознавшего, что его только что назвали стукачом. И не просто назвали, а поблагодарили за это.
— Мы… — голос Феликса дал петуха, хрипнул и сорвался. — Мы не… Это было не… Мы не доносим! Мы информируем! И вообще! Это провокация!
Он раздулся вдвое, перья встопорщились, и клетка стала ему мала.
— Мы требуем официального опровержения! И извинений! И двойную порцию зерна! — заверещал он.
— Зерно будет, — сказал я, отходя от клетки. — Спокойной ночи, Феликс.
— Это! Не! Сотрудничество! — каркнул он вслед. — Мы категорически протестуем против самого намёка!
Я закрыл дверь подсобки. Из-за неё ещё с минуту доносилось возмущённое бормотание и стук клюва о прутья, потом сова выдохся и затих.
Ксюша стояла в приёмной с двумя кружками чая и смотрела на меня с выражением, в котором усталость боролась со смехом, и смех побеждал.
— Вы ужасный человек, Михаил Алексеевич, — сказала она, протягивая мне кружку.
— Я фамтех, — ответил я. — Мы лечим зверей.
Чай был горячим, крепким, и от первого глотка по телу прошла волна тепла, растопившая тот лёд, который с утра лежал внутри. Я сидел на стуле в полуразгромленной приёмной, пил чай, и Ксюша сидела напротив, дула в свою кружку, и за окном шёл дождь, и фонари расплывались жёлтыми пятнами в мокром стекле, и на несколько минут мир стал простым и понятным: зверь спасён, ассистент жив, чай горячий.
Потом Ксюша ушла. Затем я убрал приёмную — вытер кровь, сдвинул стеллаж, собрал ампулы. Проверил Пуховика, Искорку, Шипучку. Закрыл клинику, проверил замки.
И побрёл домой. Там квартира встретила тишиной и тёплым светом из кухни.
Олеся стояла у плиты. Кружка в руке, пар над чаем, и при моём появлении она обернулась, и на лице мелькнуло что-то — то ли ожидание, то ли вопрос, сформулированный, но не заданный. Может, ждала продолжения вчерашнего тофу-поединка. Может, хотела обсудить яйца, погоду, соседские дела. Может, просто стояла на кухне.
— Привет, — сказал я.
Прошёл мимо. В комнату. Закрыл дверь. Упал на кровать лицом в подушку, и тапок соскользнул с правой ноги и стукнулся об пол, и этот звук стал последним, что я запомнил.
Олеся, наверное, смотрела мне вслед. Возможно, с удивлением. Возможно, с раздражением. Я не узнаю — к тому времени, как мозг успел сформулировать мысль, сон забрал всё остальное.
Будильник. Семь утра. Серый свет из окна.
Я дошёл до клиники за десять минут, и все десять минут ждал подвоха. Выломанную дверь, пожар, революцию Феликса, нашествие пухлежуев — что угодно, потому что в моей жизни тихие утра были статистической аномалией.
Подвоха не было.
Стеклянная дверь на месте. Колокольчик, подвешенный на проволоке взамен оторванного, звякнул мирно. Внутри горел свет. Из цеха за стеной доносился ровный стук — Алишер уже работал, штукатурил, как обещал, и звук был мягче вчерашнего перфоратора: шлёпанье шпателя, шорох раствора.
Ксюша стояла у стола в халате, с блокнотом в руке, и при моём появлении отрапортовала:
— Доброе утро, Михаил Алексеевич! Все покормлены, Шипучка плюнула один раз, Пуховик шевелил обеими задними лапками, обеими! Искорка проснулась и пускала пузыри, а Феликс объявил бессрочную голодовку в знак протеста.
— Сколько продержалась голодовка? — уточнил я.
— Сорок секунд.
— Прогресс. Вчера было тридцать.
Я надел халат, застегнул пуговицы и подошёл к рабочему столу.
Колокольчик дёрнулся на проволоке и залился истерическим звоном. Стеклянная дверь распахнулась, и в клинику влетела Зинаида Павловна.
Интеллигентная пенсионерка, запустившая сарафанное радио моего Пет-пункта, выглядела сейчас так, будто за ней гнался рой огненных ос. Причёска набок, пальто на одну пуговицу, тапочки — домашние, клетчатые, явно не для улицы, но она шла в них по тротуару и прямо сейчас стояла на пороге, задыхаясь, прижимая к груди переноску с протяжным, утробным воем внутри.
— Михаил Алексеевич! — выпалила она голосом, дрожащим от паники и восторга одновременно. — Барсичка рожает!
Вой из переноски стал громче, перешёл в надсадное мяуканье, и переноска дёрнулась в руках Зинаиды Павловны — Барсичка, дымчатый сквозняк, бывший «кот», а ныне — глубоко беременная кошка, явно решила, что время пришло.
— На стол, — скомандовал я. — Быстро.
Ксюша метнулась, расстелила стерильную пелёнку, и Зинаида Павловна поставила переноску, и я открыл дверцу, и Барсичка выползла — серая, с тусклым эфирным мерцанием по шерсти, огромным животом и глазами, в которых читалось: «Помогите, я понятия не имею, что происходит, но оно уже начинается».
— Тише, девочка, — я положил ладонь на её бок. Тёплый, тугой, и под пальцами ощущалось движение — мелкое, ритмичное, несколько источников. — Ксюша, тёплую воду, полотенца, ножницы стерильные. Зинаида Павловна, отойдите к стулу и дышите. Она справится, и мы справимся.
Зинаида Павловна попятилась, рухнула на стул и прижала ладони к щекам.