Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 32)

Я кивнул на изумрудного котёнка, мерцающего зелёным в свете потолочной лампы.

— А теперь жизнь решила вернуть вам долг. Не потому что вы его ждали, — именно потому, что не ждали. Добро возвращается к тем, кто делает его искренне, без расчёта, без задней мысли. Так работает мир. Не всегда, не сразу и не для всех — но работает. И сегодня он сработал для вас.

Зинаида Павловна плакала. Тихо, с улыбкой, прижимая к груди мокрый платок. Ксюша рядом шмыгала носом и протирала очки краем халата, размазывая влагу по стёклам, отчего видела ещё хуже, но это, судя по всему, её не волновало.

Даже Феликс в подсобке притих. То ли заснул, то ли слушал, и если слушал — молчал, что для него было высшей формой одобрения.

— Ладно, — сказал я, и голос вернулся в рабочий режим, потому что сентиментальность — дело хорошее, но послеродовая кошка требовала внимания. — Зинаида Павловна, вот что нам нужно сделать. Барсичку в ближайшие три дня не тревожить. Тёплая подстилка, свободный доступ к воде, корм — натуральный, никаких сухариков из пакета. Варёная курица, нежирный творог, немного рыбы. Ядро после родов истощено, ему нужен белок. Через неделю приносите на осмотр всех четверых, я проверю Ядра и назначу план наблюдения.

Зинаида Павловна кивала, и каждое слово впитывалось с тем религиозным вниманием, с каким слушают человека, только что объявившего, что ваша жизнь изменилась навсегда.

— И ещё, — добавил я, и голос стал на полтона ниже, серьёзнее. — Про изумрудного — никому не говорите. Пока что. Ни соседям, ни подругам, ни в поликлинике. Такие котята привлекают внимание, а внимание в этом мире не всегда доброжелательное. Когда придёт время решать, что с ним делать, — мы сядем и обсудим спокойно. Договорились?

— Договорились, — прошептала Зинаида Павловна и прижала платок к глазам.

Я помог ей уложить Барсичку обратно в переноску — осторожно, поддерживая живот. Котята пищали, и Барсичка нервничала, и пришлось толкнуть через эмпатию ещё одну волну покоя, чтобы мать успокоилась и позволила себя переместить.

Четверо малышей улеглись вокруг неё, и изумрудный засветился ярче — Ядро реагировало на материнское тепло, подзаряжалось, и зелёное мерцание пульсировало в ритме Барсичкиного сердцебиения.

Зинаида Павловна ушла. Медленно, прижимая переноску к груди обеими руками, в своих клетчатых домашних тапочках, мимо мокрого тротуара, мимо фонаря, и фигура её становилась всё меньше, пока не растворилась за углом.

Ксюша стояла у окна и провожала её взглядом.

— Михаил Алексеевич, — сказала она, не оборачиваясь, и голос был тихий, задумчивый. — Вы серьёзно? Про добро, которое возвращается?

— Серьёзно, — ответил я, убирая со стола использованные полотенца. — А почему спрашиваешь?

— Потому что мне казалось, что такие вещи говорят только в кино.

Я посмотрел на неё. Двадцать два года, круглые очки, вера в Таро и ретроградный эфир, коллекция брелоков с котиками, руки в мелких ожогах от вчерашней операции. Стоит у окна моей клиники на окраине Питера и спрашивает, бывает ли добро настоящим.

— В кино, — сказал я, — за добро дают «Оскар». В жизни — изумрудного котёнка. Второе полезнее.

Ксюша фыркнула и отвернулась, но я успел заметить, как уголок её рта пополз вверх.

День начался. За стеной грохотал Алишер — на этот раз тише, чем вчера. Ритмичный шлёп-шлёп шпателя по кирпичу, шорох раствора, изредка — стук мастерка. Терпимо. Пуховик в подсобке не пищал, Искорка спала, Шипучка пускала пузыри.

Я сел за стол, открыл браузер на телефоне и набрал в поиске: «Кислотоустойчивый террариум доставка СПб».

Шипучка заслуживала нормального дома. Стальная мойка, в которой она жила последние дни, была временным решением, и слово «временное» затянулось до предела.

Мимик рос — за три дня прибавил граммов двести, и кислотный резервуар восстанавливался, и плевки становились чаще и сильнее. Ещё неделя — и мойку начнёт разъедать, потому что детские плевки с PH около единицы постепенно уступали место подростковым, с PH ноль-семь, а ноль-семь уже грызло нержавейку.

Третья ссылка в выдаче: «ТерраТех — профессиональные террариумы для кислотных и токсичных видов. Армированное стекло, титановые рамки, встроенная система нейтрализации. Доставка в день заказа».

Цена — сорок две тысячи. Месяц назад эта сумма вызвала бы у меня нервный тик и поход к фантомной язве за консультацией. Сейчас — нет.

Касса за последние две недели пополнилась на сумму, позволявшую думать о покупках без сопутствующего гастрита. Двести тысяч с хвостиком, каждая из которых была заработана честно и дорога мне так же, как тысячные купюры.

Я нажал «Заказать». Подтвердил адрес. Обещали привезти через час.

Сорок две тысячи за террариум. Сорок шесть тысяч аванс Алишеру. Сто двадцать тысяч полная стоимость ремонта. Расходники, корма, алхимические препараты, коммуналка.

Деньги текли из кассы рекой, и река эта была быстрее притока. Но приток рос, и если ничего не случится — а в моей жизни «ничего не случится» было словосочетанием с отрицательной вероятностью, — к концу месяца всё выровняется.

К тому же, Клим теперь платил за VIP-стационар для медведя, чинил выломанную дверь и в целом стал источником финансирования — непрошеным, но полезным. Кто знает, может, у каждого нормального Пет-пункта должен быть свой ручной бандит, спонсирующий ремонт и логистику по принципу «виноват — плати».

Колокольчик звякнул — первый клиент. Женщина с флюоресцентной морской свинкой, тусклое свечение, стандартный авитаминоз. Пять минут, рецепт, две тысячи.

Второй — мужчина с попугаем, у которого застряло перо в линьке. Три минуты, пинцет, тысяча.

Третий — подросток со стеклянной ящерицей, та же, что приходила позавчера. Чешуя заблестела, мальчишка расплылся в улыбке. Контрольный осмотр, бесплатно.

К обеду поток иссяк. Алишер за стеной замолчал — видимо, перерыв.

Ксюша поставила чайник, достала из сумки пакет с бубликами — те самые, с маком, мягкие, — и разложила на столе на салфетке, создав импровизированную чайную церемонию. Две кружки, бублики, пар из чайника и тишина, нарушаемая только бульканьем Искорки в тазу и мерным сопением Пуховика.

Я откусил бублик. Мягкий, свежий, с маком, и мак хрустел на зубах, и чай был горячий, и на несколько секунд мир стал простым.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша дула в свою кружку и смотрела на стену, за которой Алишер штукатурил будущий стационар. — А когда ремонт закончится, мы их всех туда переселим?

— Всех, — кивнул я. — Здесь останется чистая приёмная и смотровая. А там — полноценный стационар. Отдельные боксы для каждого: Пуховику — холодная зона с регулируемой температурой, Искорке — тёплый бассейн с подогревом, Шипучке — кислотоустойчивый вольер с системой нейтрализации. Феликсу — просторная клетка с жёрдочками на разной высоте, чтобы летал.

Ксюша отпила чай. На стекле очков остался след пара, и она протёрла его рукавом.

— А бегать? — спросила она. — Им же тесно в боксах целый день? Пуховик вчера по вольеру метался, лапки уже двигаются, ему хочется прыгать, а места нет.

Я посмотрел на неё и мысленно поставил галочку. Правильный вопрос. Вопрос человека, думающего о зверях, а не о расписании.

— Именно, — сказал я. — Поэтому в цеху будет не просто стационар. Будет зона выгула. Открытое пространство, где звери смогут двигаться, играть, взаимодействовать друг с другом — под присмотром, но на свободе. Понимаешь, Ксюша, чтобы Ядро развивалось правильно, зверь не должен сидеть в клетке целыми днями. Ядро растёт не от стимуляторов и не от боёв, как думают в Гильдиях. Ядро растёт от движения, от эмоций, от контакта с другими существами. Здоровый зверь — подвижный зверь. Ему нужно бегать, играть, нюхать, пробовать мир на зуб. Клетка — это тюрьма, а в тюрьме Ядро стагнирует.

Ксюша слушала, и глаза за очками расширились, и я видел, как в ней рождается понимание — то самое, ради которого стоило тратить слова.

— Гильдии этого не знают? — спросила она.

— Гильдии знают одно: стресс поднимает уровень Ядра быстрее, чем что-либо другое. Бои, муштра, электрошокеры. И они правы — стресс действительно работает. Но стресс работает как допинг: быстрый результат и длинный счёт. К седьмому-восьмому уровню зверь выгорает, Ядро становится нестабильным, и тренерам приходится накачивать пета стимуляторами, чтобы он просто держался на ногах. А потом списывают и покупают нового. Конвейер.

Я отпил чай и посмотрел в окно. Солнце, вчерашнее, издевательское, сегодня спряталось, и небо снова висело низко.

— А мой метод — другой. Медленнее, да. Тише, проще. Движение, игра, правильный корм, индивидуальные упражнения для каждого вида, — продолжил я. — Пуховику — ледяные горки и охота за снежками. Искорке — тёплые потоки и ныряние. Шипучке — лабиринты с добычей, чтобы развивать охотничьи рефлексы. Мой путь не даёт мгновенных скачков. Зато даёт рост, у которого нет потолка. Ядро развивается ровно, стабильно, и к четвёртому-пятому уровню зверь приходит здоровым, счастливым, и не утыканным стимуляторами, как подушечка для иголок. А дальше растёт и растёт, потому что здоровому Ядру некуда деваться, кроме как расти.

— Звучит как волшебство, — тихо сказала Ксюша.

— Звучит как наука, — поправил я. — Просто та наука, до которой ещё не додумались. Когда-нибудь додумаются, и все эти гильдейские шокеры и стимуляторы уйдут в учебники истории, как кровопускание и пиявки. А пока что мы — один маленький Пет-пункт на окраине, с дырявой подсобкой и совой-марксистом в клетке — делаем то, что через двадцать лет станет стандартом. Просто чуть раньше, чем положено.