Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 18)
Пять зверей в помещении, рассчитанном на двух. Лёд, огонь, кислота, дух революции и… слюна. Одна искра не туда — и от Пет-пункта останется кратер и пресс-релиз.
Ремонт нужен был вчера. Буквально.
Третье: долг Золотарёву. Половина стоимости Искорки висела на мне, как жернов на шее, и Золотарёв был не из тех кредиторов, кому можно отправить извинительное письмо с просьбой о рассрочке. «Жду долга, лепила» — его слова.
Фонарь над перекрёстком мигнул жёлтым. Мобиль просигналил. Я перешёл дорогу, свернул в знакомый двор и увидел стеклянную дверь Пет-пункта.
Внутри горел свет. Ксюша, как обычно, пришла раньше.
Я толкнул дверь, колокольчик звякнул и запах антисептика…
Стоп! Откуда колокольчик? Я посмотрел на дверь. Действительно. Висит.
Потом посмотрел на Ксюшу.
— Доброе утро, Михаил Алексеевич! — Ксюша выглянула из-за стола, очки на кончике носа, волосы в хвосте, пуговица на халате застёгнута криво. — А это я принесла и повесила, да! Все покормлены, Шипучка плюнула в мойку, но я нейтрализовала! Щелочным спреем! Как вы показывали!
— Молодец, — сказал я и пошёл переодеваться.
Халат. Привычное движение — рука в рукав, застегнуть, одёрнуть. Белая ткань на плечах, и мир меняется: кухня с Олесей остаётся снаружи, а здесь начинается территория, на которой я знаю каждый квадратный сантиметр и контролирую каждый процесс.
Пухлежуй, которого Ксюша выпустила, лежал на коврике у стойки. Я подошел туда и при моём появлении поднял голову, блеснул огромными глазами и выстрелил языком в мою сторону. Промахнулся — язык шлёпнулся на пол сантиметрах в десяти от моего ботинка и оставил мокрый след.
— Пухля, — сказал я строго. — Нет.
Пухлежуй вздохнул и положил морду на лапы. Выражение вселенской скорби. Язык свернулся и убрался обратно в пасть, медленно и неохотно, как удочка, которую сматывают после неудачного заброса.
Потом заглянул в подсобку, проверил пациентов: Пуховик бодр, фиксаторы зелёные, левая лапа двигается увереннее. Искорка спит, вода тридцать семь и шесть — нормально. Шипучка в мойке — глаза открыты, смотрит настороженно, но не шипит. Привыкает.
Обычное утро.
Оно продлилось ровно до того момента, когда я вернулся в приёмную и открыл рот, чтобы попросить Ксюшу подать мне журнал записей.
Колокольчик не зазвенел. Он захлебнулся.
Дверь влетела внутрь с таким ударом, что ручка впечаталась в стену и штукатурка треснула. Стекло задребезжало в раме, пухлежуй на коврике взвизгнул и откатился под стеллаж, а Ксюша выронила блокнот.
В проёме стоял Клим.
Бритый затылок, чёрная куртка, запах кедрового парфюма — от него рефлекторно свело челюсть, мышечная память на стресс. За Климом ещё трое: широкоплечие, в тёмном, с лицами, на которых выражение эмоций было удалено за ненадобностью, ибо сделаны по тому же чертежу.
Клим шагнул в сторону, освобождая проход, и в приёмную вкатилась клетка.
Транспортная, усиленная, на колёсиках — стальные прутья толщиной в палец, сваренные двойным швом, с навесными замками по углам и армированным поддоном. Такие используют для перевозки боевых зверей четвёртого уровня и выше, когда обычная клетка рискует стать деталью интерьера за первые тридцать секунд.
Клетка тряслась. Ходила ходуном, и колёсики скрежетали по линолеуму, оставляя чёрные полосы. Изнутри доносился рёв — низкий, утробный, от которого у меня в грудной клетке загудело, как в резонансной камере. Стёкла в шкафу с медикаментами задребезжали в такт.
Ксюша отступила к стене. Побледнела, глаза за очками стали круглыми, рот приоткрылся. Пухлежуй под стеллажом замер и притворился ковриком — инстинкт мимикрии сработал, хотя мимикрировать пухлежуи не умели, а просто распластывались по полу и старались не дышать.
Я подошёл к клетке.
Внутри бился зверь.
Шипохвостый Медведь. Боевой, крупный — килограммов под двести, может больше. Массивное тело, покрытое бурой жёсткой шерстью, и по хребту, от загривка до кончика хвоста, шёл панцирь: костяные пластины, уложенные черепицей, с шипами на конце каждой. Хвост — толстый, мускулистый, увенчанный костяным навершием, похожим на булаву, — бил по прутьям с такой силой, что сталь гудела.
Морда — широкая, с выступающим лбом и маленькими глазками, налитыми кровью. Пасть ходила ходуном, роняя пену, и клыки, каждый длиной с мой указательный палец, скрежетали о прутья.
Панцирь на спине был пробит. Две раны — одна у правой лопатки, вторая ближе к пояснице. Из пробоин сочилась тёмная жидкость, густая, с эфирным отливом, и по ней пробегали короткие разряды — Ядро искрило, нестабильное, рваное, как оголённый провод.
Голос в голове ударил, как кувалда. Оглушительный, яростный, но под яростью — слепая, захлёстывающая боль, от которой зверь не соображал, где он, кто рядом и зачем. Просто бился о стенки клетки и ревел, потому что рёв — последнее, что остаётся, когда больше ничего не помогает.
Болевой шок. Тяжёлый. Зверь обезумел, и при таком состоянии любое прикосновение воспримет как атаку.
Клим тяжело дышал. Куртка на плече была порвана — видимо, при погрузке медведь достал через прутья. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и повернулся ко мне.
— Лепила, — голос хриплый, с одышкой, но с привычной командной интонацией, — босс прислал штрафного пета, как договаривались. Латай его. Завтра вечером у него бой, полуфинал Бронзовой Лиги. Сделай так, чтобы стоял на лапах.
Он произнёс «как договаривались» тоном, за каждым словом которого стояло невысказанное «и попробуй отказаться».
Я не ответил. Не посмотрел на Клима. Не посмотрел на амбалов, которые заполнили приёмную и дышали мне в затылок перегаром и парфюмом.
Я смотрел на зверя.
Навёл браслет. Голограмма развернулась, тусклая, мигающая, потому что эфирные помехи от нестабильного Ядра забивали сканер.
[Вид: Медведь шипохвостый — Класс: Фамильяр — Ядро: Уровень 5
Сила: 38 — Ловкость: 12 — Живучесть: 29 — Энергия: 24
Состояние: КРИТИЧЕСКОЕ. Множественные разрывы фасции Ядра. Нарушение целостности панциря (2 сегмента). Эфирная геморрагия. Болевой шок IV степени. Нестабильность ядерного контура]
Я прочитал. Перечитал. Свернул голограмму.
Множественные разрывы фасции Ядра. Фасция — оболочка, удерживающая энергию внутри. Порвана в нескольких местах. Ядро течёт, как дырявое ведро, и каждая минута без вмешательства — это минус процент к шансам на выживание. Панцирь пробит снаружи, но повреждения ушли глубже — в мышцу, в эфирный слой, в саму структуру Ядра.
Этого зверя гоняли на тренировках, пока он не лопнул. Накачали стимуляторами, выставили на спарринг с кем-то тяжелее класса, и спарринг-партнёр раскрошил ему панцирь вместе с тем, что под ним.
Знакомый почерк. Конвейер. Тьфу.
Я повернулся к Климу.
Глаза мои, подозреваю, в этот момент были такими, какими они бывали в операционной, когда ассистент допускал ошибку, угрожающую жизни пациента: холодные, пустые, с выражением, от которого ассистенты забывали дышать.
— У него множественные разрывы фасции Ядра, — сказал я. — Болевой шок четвёртой степени. Панцирь пробит в двух сегментах, эфирная геморрагия в активной фазе. Операция — минимум три часа, если повезёт. Реабилитация — месяц.
Я сделал паузу. Короткую, точную, как пауза между диагнозом и приговором.
— Никакого боя завтра не будет. Если вы выставите этого зверя на Арену, он умрёт через две минуты после начала раунда. Фасция не выдержит первого же удара, Ядро разорвёт изнутри, и вместо полуфинала у вас будет труп на арене и журналисты у входа. Красивый заголовок для Гильдии, не находите?
Клим побагровел. Медленно, равномерно, от шеи к вискам, как заполняется термометр. Он шагнул ко мне — один шаг, и мы оказались на расстоянии, при котором я видел каждый лопнувший капилляр на белках его глаз, — и наклонился.
— Ты не понял, щенок, — процедил он, и голос упал до шёпота, вязкого и тяжёлого. — Спонсор сказал — завтра бой. Полуфинал. Ставки сделаны. Деньги на кону. Мне плевать на твои фасции. Залатай его, вколи ему что-нибудь, чтоб стоял, и хоть на верёвках повесь. Спонсор…
— Это ты не понял, — перебил я.
Голос не повысил. Наоборот — понизил, до той интонации, знакомой в моей прежней клинике всем, от санитарок до заведующих. Интонация главврача, входящего в операционную и берущего на себя ответственность.
— Вышел вон из моей операционной. Ты мне мешаешь. Заберёшь медведя, когда я скажу. Придёшь и я тебе сообщу, выжил он или нет.
Клим замер. Кулаки сжались. Я видел, как мышцы на его шее напряглись, как верёвки, и как в глазах мелькнуло желание ударить — короткое, рефлекторное, тут же погашенное расчётом. Он помнил. Помнил, чем закончилась история с Искоркой, когда его люди решили действовать поперёк моих рекомендаций. Помнил разнос Золотарёва, помнил безымянного, которого после того вечера больше не видели в свите.
— Только попробуй его угробить, — выдавил Клим. Слова прозвучали глухо, как из-под земли. — Только попробуй, лепила. Босс тебя закопает. И меня рядом. Ты хоть это понимаешь?
— Я понимаю одно: если ты не уберёшься из этой комнаты в ближайшие десять секунд, я не смогу начать работу. И тогда он точно сдохнет. А ты будешь объяснять Золотарёву, что стоял над душой у хирурга и отнимал у него время. Часы тикают, Клим.