Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 20)
Кивок. Тихое «простите». Она поднялась, поправила очки трясущимися пальцами и отошла к шкафу.
Я повернулся к клетке. Медведь ревел, бился, кровь на поддоне расплёскивалась. Времени на сантименты не осталось.
Поднял трубку и прицелился. Мягкие ткани шеи, под левой челюстью, где шерсть тоньше. Инъекционная зона для крупных хищников.
Выдох. Свист. Дротик вошёл точно, игла утонула в мышце. Медведь дёрнулся, мотнул головой — пустая ампула звякнула о прутья. Я зарядил вторую, сместил прицел на сантиметр правее и выстрелил снова.
Двойная доза. Двадцать секунд ожидания.
Рёв стал глуше, движения — медленнее. Лапы подогнулись, тело качнулось и осело на поддон клетки всей массой. Голова опустилась, глаза закатились, рваный хрип перешёл в натужное, но ровное сопение.
Голос в эмпатии угасал, как радиосигнал за горизонтом. Боль оставалась фоном, глухая, пульсирующая, но сознание уплыло в наркозную темноту.
Навёл браслет.
[Пульс: 38 уд/мин. Дыхание: 6/мин. Глубина наркоза: ⅘. Расчётное время действия: 25–30 мин.]
Теперь у нас есть полчаса. Может, чуть больше, если Ядро не успеет разогнать метаболизм повторно. Для полноценной операции мало. Для того, чтобы проверить швы и зафиксировать разрывы — впритык.
— Ксюша, — обернулся я. — Подай лампу. И помоги сдвинуть клетку ближе к розетке.
Она уже стояла рядом, в свежих перчатках, с подносом инструментов. Бледная, молчаливая, сосредоточенная. Ни одного лишнего слова. Глаза сухие. Губы сжаты.
Другая Ксюша. Та, что включалась в операционной и выключала в себе всё остальное: страх, неуклюжесть, котиков, таро и ретроградный эфир. Единственная версия этой девушки, которая не роняла предметы.
Мы упёрлись в клетку вдвоём и толкнули. Колёсики скрипнули, конструкция нехотя поехала по линолеуму, оставляя полосы. Двести кило зверя плюс сорок кило стали. Ксюша упиралась плечом, ноги разъезжались, и она шипела сквозь зубы — тихо, но выразительно.
Подкатили к стене, поближе к розетке. Хирургическую лампу я подтащил вплотную.
Теперь — стол.
Я посмотрел на медведя в клетке. Взглянул на смотровой стол в трёх шагах. Посмотрел на Ксюшу. Ксюша посмотрела на меня, потом на медведя, потом на стол и медленно покачала головой.
— Нереально, — сказала она, и это было первое её слово за последние пять минут.
Двести кило бронированного мяса. Мы вдвоём. Без крана и подъёмника. Закон гравитации был неумолим и взяток не брал.
— Нереально, — согласился я.
И полез в клетку.
Ксюша открыла рот.
— Михаил Алек…
— Знаю, — отрезал я. — Подай ретрактор.
Боковая стенка клетки крепилась на четырёх болтах с барашковыми гайками — транспортная конструкция, разборная, рассчитанная на то, чтобы ветеринар мог получить доступ к животному. Я открутил гайки, откинул панель, и стенка легла на пол, превратив клетку в трёхстенный загон.
Рабочего пространства хватало ровно на то, чтобы лечь на живот рядом со зверем. Потолок в сорока сантиметрах над головой. Пол — стальной поддон, и пелёнка, которую Ксюша подсунула под мой торс, промокла за минуту.
Я лежал на животе в транспортной клетке для боевых фамильяров, вплотную к двухсоткилограммовому медведю, чья грудная клетка поднималась и опускалась в тяжёлом наркозном ритме, и тёплое дыхание зверя грело мне щёку, а густой, звериный запах с примесью эфира и крови, забивал всё остальное.
Элитная клиника. Стерильные условия. Передовое оборудование. Что может быть лучше?
— Лампу ниже, — скомандовал я. — И левее. Мне нужен свет на правую лопатку.
Ксюша подвинула лампу, и белый луч упал на пробоину в панцире. Костяные пластины вокруг дыры были расколоты, их края торчали, как зубья сломанной расчёски. Под ними находилась рассечённая мышечная ткань, потемневшая от свернувшейся крови, а глубже, за слоем фасции, мерцало Ядро.
Первый разрыв у правой лопатки. Края неровные, рваные, из них сочилась эфирная субстанция, густая и почти чёрная. Я ввёл ретрактор, развёл края раны, и свечение усилилось. Ядро пульсировало неровно, аритмично, как сердце, готовое остановиться.
Ксюша подавала инструменты точно, в ладонь, молча. Литиевый нейтрализатор зашипел и вспенился в ране, тёмная субстанция побледнела, и края фасции обнажились — сизые, тонкие, похожие на разорванный шёлк.
Микрошов. Эфирная сталь, игла тоньше человеческого волоса. Пальцы нашли ритм, выученный за тысячи операций, и стежки легли миллиметр к миллиметру. Фасция стягивалась, свечение Ядра за ней тускнело, уходило внутрь, возвращаясь в контур. Пот стекал по лбу, Ксюша промокала висок марлевой салфеткой, осторожно, не мешая.
Поясничный разрыв оказался хуже — три сантиметра, и Ядро через эту щель выпускало искры, синие, с треском статики. Я ввёл руку в рану по запястье. Горячо — эфирная энергия обжигала перчатки, латекс потемнел, но выдержал. Нащупал край фасции, подтянул, зафиксировал.
— Цвет? — бросил я.
— Синий. Стабильный.
Хорошо. Шью.
Минуты перетекали одна в другую, и мир сузился до размеров раны — до блеска иглы, до мерцания Ядра за фасцией, до тихого дыхания медведя под наркозом. Спина гудела, колени онемели, но пальцы работали с точностью, которая не зависела от позы и усталости.
Последний стежок. Контур восстановлен.
Я промыл обе раны нейтрализатором, наложил эфирный пластырь на пробоины в панцире и выбрался из клетки. Колени хрустнули. Спина отозвалась тупой болью от поясницы до затылка. Навёл браслет.
[Вид: Медведь шипохвостый |
Класс: Фамильяр |
Ядро: Уровень 5 Сила: 38 — Ловкость: 12 — Живучесть: 29 |
Энергия: 24 Состояние: Стабильное.
Фасция: целостность 91%. Швы: наложены. Эфирная геморрагия: остановлена. Панцирь: повреждён (2 сегмента, пластырь). Статус: послеоперационный стационар]
Девяносто один процент целостности фасции. Для экстренной операции на коленях в транспортной клетке — результат, за который хирургическая комиссия поаплодировала бы стоя.
Я стянул перчатки, бросил в контейнер и посмотрел на Ксюшу. Она стояла рядом, бледная, с пятнами эфирной крови на перчатках, волосы выбились из хвоста, и смотрела на меня поверх запотевших стёкол, потому что сквозь них уже ничего не было видно.
— Молодец, — сказал я.
Она улыбнулась — криво, одним углом рта.
Я стоял посреди приёмной и смотрел на клетку. Оставлять зверя здесь нельзя. Он скоро проснётся, и на этот раз удивляться не придётся — я уже знал, что будет. Рёв, удары, ригель, миллиметр прогиба на дверце. Ещё два-три пробуждения — и ригель не выдержит.
В подсобке уже сидит четыре пациента. В мойке — Шипучка. Пуховик, Искорка и Феликс требовали тишины, покоя и стабильной температуры, а боевой медведь в приёмной обеспечивал ровно противоположное.
Оставался цех.
Тот самый заброшенный зал за стеной, выторгованный у Панкратыча в обмен на кислотного Мимика и молчание. Ключи у меня в кармане куртки — лежали со вчерашнего дня, тёплые от тела, бесполезные.
До вчерашнего дня — бесполезные. Сейчас это наш единственный вариант.
— Ксюша. Помоги, — велел я.
Она подошла. Я поставил на клетку кварцевую лампу. Кинул сверху пачку стерильных пелёнок, флакон антисептика и свёрнутый в рулон одноразовый чехол для смотрового стола.
— Катим, — скомандовал я.
Мы упёрлись. Клетка медленно поехала. Колёсики вязли в изрытом когтями линолеуме, и вся конструкция тянулась криво, норовя развернуться.
Из приёмной выехали в коридор. Он был узкий, клетка впритык, правая стенка царапала штукатурку, левая цепляла трубу отопления. Ксюша шла впереди, тянула за угол, я толкал сзади, а спина скрипела, как несмазанная петля.
В конце коридора располагалась дверь. Та самая, за которой начинался арендованный цех. Я достал ключ, провернул замок, толкнул, и дверь распахнулась в темноту, пахнущую сыростью, бетонной пылью и чем-то кисловатым, грибным.
Щёлкнул выключатель. Одинокая, пыльная лампа под потолком загорелась, выхватив из темноты пространство, при виде которого хотелось немедленно закрыть дверь и забыть ключ.
Бетонный пол, серый, в трещинах, с лужей у входа. Стены — кирпичная кладка с пятнами сырости и разводами плесени. Трубы вдоль потолка, ржавые, с капельками конденсата. В углу валялся штабель гнилых поддонов, в другом — свёрнутый рулон рубероида. Окно забито фанерой, сквозь щели сочился серый питерский свет.
Помещение было почти сухим и достаточно прохладным, разделённым на два зала. Но, самое главное, — большим. Клетка влезала с запасом.
— Уютненько, — сказала Ксюша.