Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 19)
Медведь в клетке взревел. Прутья загудели. Флаконы в шкафу подпрыгнули.
Клим выпрямился. Посмотрел на клетку, на зверя, на кровь, натёкшую из-под поддона и растёкшуюся по линолеуму тёмной лужей. Посмотрел на меня. И я увидел, как за его глазами медленно проворачивается механизм: риск оставить против риска забрать, страх перед Золотарёвым против страха потерять зверя, и в центре всего — мальчишка в белом халате, от которого зависит исход.
— Ладно, — сказал он.
Развернулся. Кивнул амбалам. Те потянулись к двери — тяжело, неохотно, как уходят люди, привыкшие решать проблемы силой и не понимающие, почему в этот раз не получилось.
На пороге Клим обернулся. Лицо было серым, челюсти стиснуты, и слова вышли сквозь зубы, как через мясорубку:
— Я приеду. И если медведь не дышит, лепила…
Он не договорил. Развернулся и вышел. Дверь хлопнула. Стекло задребезжало. Штукатурка над косяком осыпалась привычной белой крошкой.
Шаги по крыльцу. Хлопки автомобильных дверей. Мотор. Тишина.
Посреди моей приёмной стояла стальная клетка на колёсиках, в которой бился двухсоткилограммовый боевой медведь с пробитым панцирем и текущим Ядром. На полу — лужа эфирной крови. На стеллаже дребезжали флаконы. Под стеллажом лежал пухлежуй с выражением существа, пережившего апокалипсис.
Ксюша стояла у стены. Бледная, руки прижаты к груди, очки запотели от частого дыхания.
— Михаил Алексеевич, — прошептала она. — Что мы будем делать?
Я посмотрел на медведя. Тот ревел, бился о прутья, и из пробоин в панцире сочилась тёмная эфирная кровь, и разряды по ней бежали всё чаще.
— Работать, — ответил я. — Мы будем работать. Ксюша, тащи хирургический набор. Литиевый нейтрализатор, седативное для крупных видов — ампула с оранжевой маркировкой, третья полка, — и всё стерильное, что найдёшь. Быстро.
Ксюша моргнула. Сглотнула. Кивнула и метнулась к шкафу, и склянки на полках привычно задребезжали от её энтузиазма, а я уже закатывал рукава халата, потому что времени не было. Часы тикали, фасция рвалась, Ядро текло, и где-то на другом конце города Золотарёв ждал результата.
Три часа минимум. Если повезёт. А если нет…
Но об этом лучше не думать. Об этом вообще никогда не стоит думать перед операцией. Перед операцией думают только о зверях. О том, что внутри клетки ревёт существо, которому больно, и существо это не виновато в том, что люди вокруг него решили, будто живая плоть — это актив, а боль — допустимая статья расходов.
Я подошёл к клетке, присел на корточки и посмотрел зверю в глаза.
— Тише, мохнатый, — сказал я негромко. — Тише. Сейчас полегчает.
И толкнул через эмпатию ощущение покоя.
Эмпатия ударилась о стену.
Не в переносном смысле — в самом буквальном. Ощущение покоя, которое я толкнул зверю, отскочило от его сознания, как мяч от бетона, и вернулось ко мне с привкусом раскалённого металла. Болевой шок четвёртой степени работал как глушилка: любой сигнал извне, будь то эмпатия, голос или прикосновение, тонул в рёве боли и не доходил до адресата.
Медведь продолжал биться. Клетка ходила ходуном, прутья гудели, и тёмная эфирная кровь на поддоне расплёскивалась при каждом ударе, оставляя на линолеуме веерные следы.
Я выпрямился и повернулся к шкафу с препаратами. Верхняя полка, справа, за панелью с кодовым замком — сейфовая секция, где хранилось то, что по закону полагалось держать под замком. Набрал код, створка щёлкнула.
Три ампулы на подставке. Оранжевая маркировка — тяжёлые седативы для крупных видов, Ядро четвёртого уровня и выше. Одна доза валит с ног взрослого грифона за сорок секунд. Для медведя в двести кило с пятым уровнем Ядра понадобятся две, и даже с двумя у меня будет окно минут в сорок-пятьдесят, не больше. Метаболизм у боевых зверей ускоренный, препарат сгорает быстрее.
Я зарядил духовую трубку. Длинная, полуметровая, из полированного алюминия, с прицельной меткой на конце — профессиональный инструмент, не игрушка. Вторую ампулу вставил в шприц-инжектор на длинной рукоятке — запасной вариант, если промахнусь из трубки, можно вколоть через прутья вручную.
— Ксюша, отойди к стене. Когда я выстрелю, медведь дёрнется. Если клетка опрокинется — не геройствуй, стой на месте.
Ксюша кивнула. Бледная, руки в карманах халата, но глаза за очками горели, и я видел, как она подбирается к клетке по дуге, обходя меня слева, с выражением человека, задумавшего что-то, от чего у меня заранее похолодело в животе.
— Ксюша. К стене.
— Михаил Алексеевич, подождите, — прошептала она. — Может, не надо стрелять? Он же испуган. Я попробую его успокоить. Как Шипучку, помните? Она тоже шипела и плевалась, а потом…
— Ксюша, нет.
Она не услышала.
Привычка была сильнее приказа. За те дни, что Ксюша Мельникова проработала в моей клинике, она усвоила одну опасную истину: звери её любят. Кислотный Мимик засыпал у неё на руках. Пуховик лизал ей пальцы. Искорка гасила всполохи при звуке её голоса. Даже Феликс, принципиально игнорировавший весь род людской, однажды позволил ей почесать себе подбородок, и это было равнозначно государственному перевороту.
Ксюша решила, что она — заклинательница зверей. Диснеевская принцесса в халате и очках, к ногам которой сбегаются лесные создания, стоит ей запеть. И до этого момента реальность подтверждала иллюзию.
Она подошла к клетке. Присела на корточки. Оказалась на уровне морды медведя, и между её лицом и двумястами килограммами обезумевшей от боли плоти были только стальные прутья толщиной в палец.
— Ути-бозетьки, — сказала Ксюша тем своим голосом, ласковым, мягким, от которого Шипучка переставала шипеть, а Пуховик начинал урчать. — Какой большой хмурый мишка. Тебе больно, да? Кто у нас тут злится? Никто тебя не обидит, слышишь? Тётя Ксюша рядом…
Медведь замер. На долю секунды — просто замер, и у Ксюши на лице мелькнула вспышка торжества, потому что она приняла замирание за эффект своего голоса. За ту самую магию, действовавшую безотказно.
Зверь замер не из-за магии. Зверь замер, потому что зафиксировал цель.
Двести килограммов мышц и костяного панциря рванулись к прутьям. Клетка подпрыгнула, приподнялась на колёсиках и с лязгом ударилась о пол. Морда медведя впечаталась в решётку, челюсти разошлись, и клыки клацнули в сантиметре от Ксюшиного лица.
Рёв ударил ей прямо в лицо. А лапа высунулась из-за прутьев и неслась прямо Ксюше в голову.
Рубрика про домашних питомцев!
Всем привет! Сегодня история от нашей читательницы — Светланы Фокиной.
Нет, Вселенная определённо считает, что одна кошка в моей квартире — это Ошибка Системы.
Гуляла сегодня по тротуару, и вдруг услышала тихое «мя». Стала осматриваться, увидела в снежной ямке с острыми краями что-то тёмное.
В первый момент я аж ошалела — что здесь делает Шпротька⁈ И как она так скукожилась⁈ К счастью, оказалось, что я ошиблась. Другая киса. Но похожа — до мурашек…
Только наклонившись, поняла, что там совсем мелкий котёнок. В ветеринарке потом сказали: не больше месяца, а скорее даже меньше, если по зубам смотреть.
Снег рыхлый, протаявший, но с острыми льдинками. Судя по всему, ночью, когда ещё подмораживало, малявка упала туда и выбраться не смогла.
Так как одна нога у меня плохо гнётся, доставание мелочи из снежного плена, а глубина ямки была мне до локтя, было то ещё приключение. Но малявка наконец оказалась у меня в руках. Ледяная, мокрая, почти не шевелится.
Слава богу, ветеринарка у нас прямо через дорогу. Диагноз: переохлаждение, исцарапанное пузико — две царапины очень глубокие, края покрасневшие и вспухшие, — и до кучи эта котя была страшно голодная. Треть пакетика котёнкового паштета слизала за несколько секунд. Больше давать сразу поостереглись.
И вот теперь она вымытая, высушенная, сытая, с обработанным пузиком, дрыхнет на диване. Из-под одеяла только что выползла. До этого из норки торчал только кончик носа.
Прошу помощи в поиске имени. Пока проходит под кодовым обозначением Мелочь и Клон — ибо ДЕЙСТВИТЕЛЬНО невероятно похожа на Шпротьку. Фото Шпротьки прилагаю ниже:
От авторов: Друзья, давайте поможем всем миром выбрать имя этому красавчику. Предложить можно здесь👇:
Глава 7
Я успел.
Рука метнулась вперёд, пальцы сомкнулись на шивороте халата и рванули назад. Ксюша отлетела от клетки, споткнулась о собственные ноги и села на пол с глухим ударом.
Прутья загудели, раздвинулись и на том месте, где секунду назад было Ксюшино лицо, лапа полоснула воздух.
— Я же сказал — к стене! — голос вырвался громче, чем я хотел, и в нём звенела злость. — У него агония! Он не «миленький пирожочек», он машина для убийств в болевом шоке! Ещё полсекунды, и у тебя не было бы лица!
Ксюша сидела на полу. Очки съехали, одна дужка отогнулась. Лицо стало таким белым, что веснушки на переносице проступили, как точки на чистом листе. Губы двигались, но звука не было.
Я замолчал. Выдохнул. Досчитал до трёх.
— Посмотри на меня, — сказал я тише.
Она подняла глаза. Слёзы стояли на краю, нижняя губа дрожала.
— Ты цела. Но запомни: зверь в болевом шоке не видит и не слышит. Мозг отключил всё, кроме инстинкта. Это не значит, что он плохой. Просто ему настолько больно, что любое движение рядом, и он атакует. Твоя «магия» на него не действует. Понимаешь? — спросил я.