Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 22)

Клюв щёлкнул ещё раз — контрольный, для акцента. Серебристые кончики маховых перьев встопорщились, и загнутое перо торчало особенно вызывающе, как кривой палец, показывающий неприличный жест.

— Понял, — сказал я. — Крыло не трогаем. Пока что.

Я отошёл от клетки. Покрывало набрасывать не стал. Пусть сидит открытый, смотрит на людей, привыкает к свету. Социализация дикого зверя начинается не с рук и не с еды, а с присутствия. Сначала просто видеть. Потом терпеть. Потом, может быть, принять.

Феликс проводил меня одним глазом. Второй закрыл демонстративно.

— Зерна подсыпьте! — каркнул он вслед. — И не обычного дешёвого, а нормального! Мы, вегетарианцы, к качеству требовательны!

Ксюша, стоявшая у вольера Пуховика, посмотрела на меня. Потом на пачку корма на полке. Рот приоткрылся.

Я прижал палец к губам и покачал головой.

Ксюша закрыла рот. Поправила очки. И отвернулась к Пуховику, но плечи у неё тряслись, и я слышал, как она давится беззвучным смехом в рукав халата.

Алишер появился в семь вечера, когда последний пациент — старушка с простуженным светлячком — ушла, и клиника опустела.

Крепкий мужик, лет сорока пяти, с короткой стрижкой, загорелым лицом и руками, на которых мозоли лежали в три слоя. Рабочие ботинки с бетонной пылью на подошвах, куртка-спецовка, рулетка на поясе. Вошёл, кивнул, пожал мне руку, ладонь была твёрдая, как деревянная доска, и без лишних слов сказал:

— Показывай помещение.

Я провёл его через коридор в цех. Алишер переступил порог, огляделся и цокнул языком. Негромко, себе под нос, но в этом цоканье уместилось всё, что любой строитель думает при виде голого бетона, ржавых труб и лужи у входа.

Потом достал рулетку и начал мерить.

Молча. Методично. Стена — записал. Потолок — записал. Ширина проёма — записал. Трубы — потрогал, постучал по одной, послушал гул и записал. Лужу обошёл, присел, потрогал бетон пальцем, понюхал палец и записал.

Клетку с медведем он заметил сразу, но не прокомментировал. Обошёл на расстоянии двух метров, покосился на одеяло, из-под которого доносилось тяжёлое сопение, и продолжил замеры. Значит, седативное в воде хорошо подействовало.

Профессионал таки Алишер. Видел и не такое, или умел делать вид.

Через пятнадцать минут Алишер убрал рулетку, достал телефон и минуту считал, водя пальцем по калькулятору.

— Итого, — заговорил он, и голос был таким же деловитым, как по телефону. — Стяжка пола, штукатурка стен, замена труб, электрика с разводкой на три контура, вентиляция принудительная, слив по центру каждого зала, освещение — светодиоды, шесть точек на зал. Плитка на пол — керамогранит, промышленный. Дверной проём расширить под клетку, — он кивнул в сторону медведя. — Стены — влагостойкая краска, антибактериальная. Итого: сто двадцать тысяч. Материалы мои, работа моя, срок — двенадцать дней. Аванс — сорок процентов.

Сто двадцать.

Я ждал двести. Или триста. Или «за эти деньги могу только лужу вытереть, где тут у вас тряпка?».

Сто двадцать — это было на грани. Впритык, с учётом оставшихся сорока семи тысяч и того, что завтра придут ещё пациенты, и послезавтра, и через неделю. Сарафанное радио Зинаиды Павловны и Машиной мамы работало, поток рос, и если не случится катастрофы, а они в моей жизни случались регулярно, к концу месяца набежит достаточно.

Аванс сорок процентов — сорок восемь тысяч. На тысячу больше, чем у меня на счету.

— Сорок пять аванс, — сказал я. — Остальное по факту приёмки.

Алишер посмотрел на меня. Потом на цех. Потом на медведя под одеялом.

— Сорок семь, — ответил он.

— Сорок шесть.

— Давай сорок шесть.

Мы пожали руки. Его ладонь сжала мою с усилием гидравлического пресса, и я ответил тем же — молодые пальцы, крепкие, ещё не израненные годами хирургии.

— Завтра в восемь приду, — сказал Алишер. — Инструмент мой, мусор вывожу сам. Зверя вашего не трону. Какой зверь — не спрашиваю.

Он вышел. Дверь закрылась. В цеху стало тихо, и медведь под одеялом перевернулся во сне — клетка скрипнула, одеяло съехало, обнажив бурую лапу с чёрными когтями.

Я поправил одеяло и вернулся в клинику.

Ксюша стояла у входа, в пальто, с сумкой через плечо. Протирала очки краем шарфа — привычный жест, за которым пряталось что-то невысказанное.

— Михаил Алексеевич, — начала она, надевая очки и глядя на меня тем самым взглядом, каким смотрят студенты, собравшиеся сказать преподавателю неприятную правду. — Можно честно?

— Можно.

— Я не очень доверяю таким строителям. Вдруг он сделает всё криво? Или возьмёт аванс и пропадёт? У моей тёти был случай: наняла мастера по объявлению, а он стены покрасил, краска через неделю облезла, и телефон у него оказался выключен, и…

— Ксюша.

— … и тётя потом три месяца судилась, а суд сказал, что договор был устный и…

— Ксюша.

Она замолчала. Очки опять съехали.

— Деваться некуда, — сказал я, запирая шкаф с препаратами. — Бюджет ограничен. Сертифицированные ремонтники хотят за эту работу восемь миллионов. У меня нет столько. У меня есть Алишер, рукопожатие и надежда на лучшее.

Я повернул ключ в замке шкафа. Проверил. Повернулся к Ксюше и закончил:

— А если что, натравлю на него медведя. Иди домой, Ксюша. Завтра в восемь возвращайся.

Она коротко фыркнула и вышла. Стеклянная дверь закрылась за ней, колокольчик звякнул, и клиника осталась пустой. Тихая, чистая, пахнущая антисептиком и чабрецом из моей кружки, стоявшей на столе с утра.

Я проверил пациентов. Все были в порядке. Даже Феликс сидел на жёрдочке, оба глаза закрыты, перья улеглись, и в полумраке подсобки он выглядел почти мирным, если не знать, что за этим фасадом притаился пернатый Че Гевара с планом свержения мирового порядка.

Медведь в цеху спит, дыхание ровное, одеяло на месте. Кварцевая лампа гудит. Замки на клетке целы. Это я проверил.

Я запер клинику, проверил дверь дважды и пошёл домой.

В квартире было темно и тихо.

Кирилла нет — видимо, вечерняя смена в магазине. Олеси тоже — её куртки на вешалке не было, и кухня стояла пустая, без запаха сельдерея и ледяного взгляда.

Кайф!

Я разулся, прошёл в ванную и встал под горячую воду.

Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Стоял, упираясь лбом в кафель, и вода текла по спине, по затёкшим плечам, по рукам, на которых остались бурые пятна эфирной крови — въелась под ногти, в складки кожи, в мозоли на подушечках пальцев. Я тёр их мочалкой, пока кожа не покраснела, и пятна побледнели, но до конца не ушли. Профессиональная метка, как у шахтёров — угольная пыль в порах.

Вышел, вытерся, натянул чистую футболку. Кровать в комнате ждала, застеленная, с подушкой, вмятой под мою голову, и одеялом, которое пахло стиральным порошком.

Упал лицом в подушку. Ноги не успел поджать, так и остались свисать с края, и тапок с правой ноги соскользнул и упал на пол с глухим стуком.

Глаза закрылись сами. Мысли потянулись привычной лентой — медведь, швы, Алишер, сто двадцать тысяч, Клим, послезавтра, Феликс, вегетарианец, костная мука, Ксюша, чуть не погибла, надо поговорить с ней серьёзно, надо…

Лента оборвалась.

Сон.

Будильник.

Семь утра. Серый свет из-за шторы. Питерское небо — низкое, ватное, без единого просвета.

Я оделся за шесть минут, сжевал бутерброд с сыром стоя, запил холодным чаем из вчерашней кружки (привет, гастриту!) и вышел.

Маршрутка подошла через три минуты.

Остановка. Знакомый переулок. Фонари, тротуар, двор, и за углом — мой Пет-пункт со стеклянной дверью, через которую виден свет приёмной.

Свет горел.

В половине восьмого утра, за полчаса до открытия, в клинике горел свет. Ксюша приходила рано, как обычно.

Стеклянная дверь была распахнута настежь. Колокольчик оторван, болтается на одном шурупе. Косяк — царапины, глубокие, свежие, на уровне замка.

Я вбежал внутрь.