Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 23)
Приёмная выглядела так, будто через неё прошёл локальный ураган. Стул опрокинут. На полу — грязные следы, крупные, рифлёные, от тяжёлых ботинок. Стеллаж с брошюрами сдвинут, и пачка визиток рассыпалась по линолеуму.
Посреди этого хаоса стояла Ксюша.
Халат накинут поверх пальто. Волосы растрёпаны, очки на кончике носа, и по щекам текли слёзы — обильные, бесшумные, с той отчаянной обречённостью, с которой плачут люди, обнаружившие катастрофу и не знающие, что с ней делать.
Она увидела меня. Рот открылся. Губы задрожали.
— Михаил Алексеевич… — голос сорвался, хриплый, мокрый. — Медведя украли.
Я перевёл взгляд на дверь в цех.
Стальная дверь — та самая, через которую мы вчера катили клетку, стояла распахнутой. Замок вырван с мясом: ригель торчал из косяка, вокруг — щепки и крошка бетона. Петли согнуты, нижняя выдрана из стены, и дверь висела на одной верхней, перекошенная.
За ней был пустой цех. Голый бетон, ржавые трубы, лужа у входа.
Клетка исчезла. Как такое возможно вообще? И что я скажу Климу? Медведь два миллиона стоит!
Глава 8
Клетка исчезла. Стальные прутья, толщиной с палец, двести килограммов медведя, четыре колеса с тормозами — и всё это испарилось из запертого цеха, как утренний туман над Невой.
Я стоял на пороге пустого зала и смотрел на голый бетон, на лужу у входа, на ржавые трубы вдоль потолка. Кварцевая лампа горела на перевёрнутом поддоне и гудела, стерилизуя воздух, в котором уже некого было лечить.
Паника — первое, что приходит нормальному человеку в такой ситуации. Нормальному. У меня вместо паники включился другой режим, отточенный за десятилетия хирургической практики: холодный анализ, оценка масштаба повреждений, план действий.
В операционной, когда у тебя на столе умирает зверь, секунда истерики стоит жизни. Здесь ставки были другими — не жизнь, а свобода и, возможно, целостность коленных чашечек, но принцип тот же.
Думай, Покровский. Думай!
Я присел на корточки у выломанной двери и провёл пальцем по искорёженному ригелю. Металл погнут грубо, с рывка — видно по следам: свежие царапины на хромированном покрытии, задиры на косяке, и сама дверь висит на одной верхней петле, перекошенная, как пьяный солдат после увольнительной. Нижнюю петлю вырвали из стены вместе с куском бетона. Крошка белела на полу, мелкая, сухая.
Монтировка. Или фомка. Лом тоже подошёл бы — при достаточной длине рычага даже один крепкий мужик справится с такой дверью за минуту. Замок был хороший, но петли сидели в старом советском бетоне, который за тридцать лет превратился в спрессованный песок. Слабое звено.
Я выпрямился и прошёл внутрь.
Пол рассказывал больше, чем дверь. На бетоне остались полосы — чёрные, резиновые, от колёсиков клетки. Тянулись от центра зала, где я вчера заблокировал тормоза, к широкому дверному проёму, ведущему наружу, в переулок. Полосы были ровными, параллельными, с лёгким виляющим изгибом на повороте.
Клетку не волокли. Её катили, и делали это уверенно, потому что на повороте колёсики не заблокировались и след не прерывался. Значит, тормоза сняли аккуратно, со знанием дела, а не рванули наугад.
Наружная дверь — та, что выходила в переулок, — тоже была вскрыта, но здесь работали чище: замок выбит одним точным ударом, створка отжата и сдвинута по направляющей. Минимум шума.
Я вышел в переулок. Асфальт мокрый после ночного дождя, и на нём, у самого порога, отпечатались следы протектора. Широкие, рифлёные, с характерным рисунком «ёлочкой» — грузовая резина, что-то вроде «Газели» или малотоннажного фургона.
Следы вели к выезду из двора и растворялись на проезжей части, где их размыло дождём и утренним трафиком.
Грузовик. Минимум трое работали ночью, в промежутке между моим уходом в половине девятого вечера и приходом Ксюши в шесть утра.
Девять часов — вагон времени. Район тихий, спальный, ночью здесь ходят только коты и алкоголики, ни один из видов не склонен вызывать полицию при виде фургона.
Двухсоткилограммового медведя в стальной клетке на колёсиках не утащить в одиночку и не засунуть в багажник седана. Нужны были грузовой борт с аппарелью, крепкие руки и точное знание того, что за дверью.
Случайные воры не вламываются в пустые цеха на задворках Пет-пунктов. Случайные воры вообще не знают, что в пустом цеху на задворках Пет-пункта стоит клетка с боевым фамильяром пятого уровня.
Это знали четверо: я, Ксюша, Клим с его людьми и…
Алишер.
Строитель. Мастер с пятьюдесятью семью положительными отзывами и аватаркой с аккуратно выложенной плиткой. Он был здесь вчера вечером. Видел клетку, видел медведя под одеялом, слышал сопение. «Зверя вашего не трону, какой зверь — не спрашиваю» — его слова, и в тот момент они звучали как профессиональная деликатность, а сейчас зазвучали иначе: как разведка перед операцией.
Я посмотрел на часы. Восемь тридцать.
Алишер обещал быть в восемь. «Завтра в восемь приду, инструмент мой, мусор вывожу сам» — точная цитата, я запомнил, потому что пунктуальность в строителе ценится наравне с прямыми стенами.
Полчаса опоздания. Может, пробки. А может, человек сидит сейчас где-нибудь на Лиговском, пересчитывает аванс за краденого медведя и прикидывает, хватит ли на билет до Ташкента.
Я достал телефон и набрал его номер. Гудки не пошли. «Абонент находится вне зоны действия сети» — механический женский голос, равнодушный, как приговор.
Недоступен.
Желудок кольнуло — привычно, точечно, в том самом месте, где в прошлой жизни поселилась язва и откуда она посылала мне приветы каждый раз, когда ситуация складывалась хуже, чем ожидалось. Молодой желудок, здоровый, но фантомная память не подчинялась возрасту тела.
Я сам виноват. Нашёл мастера по объявлению, впустил в помещение, показал зверя стоимостью в пару миллионов рублей, и даже паспортные данные не спросил. «Нидорого» — с ошибкой в слове, зато с пятьюдесятью семью отзывами, каждый из которых мог быть написан самим Алишером за чашкой чая.
Шестьдесят лет опыта. Лучший диагност на два поколения вперёд. А в бытовых вопросах — дурак дураком. Впрочем… а разве существуют идеальные люди?
Не время об этом думать. Потому что Ксюша стояла в приёмной, там, где я её оставил, и продолжала плакать. Тихо, безнадёжно, с тем размеренным отчаянием, с каким плачут люди, осознавшие масштаб катастрофы и не нашедшие в себе сил на крик.
— Михаил Алексеевич, — всхлипнула она, увидев меня, — бедный мишка… Он же раненый был… У него швы… Ему же больно сейчас, да? Они его куда-то везут, а ему больно, и никто ему не поможет, и…
Голос ломался на каждом слове, очки запотели, и сквозь мутные стёкла на меня смотрели красные, распухшие глаза, полные слёз и вселенской несправедливости.
У меня не было времени на утешение. Не потому что мне было всё равно, как раз наоборот, но утешение требует слов, а те требуют минут, а минуты сейчас стоили дороже, чем вся моя клиника.
Зато у меня был старый, проверенный трюк.
— Ксюша, — сказал я тоном, от которого в моей прежней клинике замолкали даже санитарки, повидавшие всё на свете. — Слёзы отставить.
Она вздрогнула и икнула.
— Возьми совок, убери бетонную крошку от двери. Потом протри полки в подсобке и пересчитай бинты. Стерильные отдельно, нестерильные отдельно, результат мне на стол. Выполнять, — я сказал «выполнять», и это было намеренно — военный императив, короткий, безапелляционный, не оставляющий пространства для эмоций. Панкратыч одобрил бы.
Ксюша всхлипнула ещё раз, судорожно, на излёте, как мотор, дающий последний чих перед тем, как заглохнуть. Потом вытерла глаза рукавом халата — левым, потому что правый уже промок, — поправила очки и пошла за совком.
Руки у неё тряслись, и она промахнулась мимо стеллажа с хозинвентарём с первого раза, зацепила локтем стопку бумажных полотенец и обрушила её на пол. Но на второй попытке совок оказался в руках, и щетина заскрежетала по линолеуму, сгребая белую крошку в кучку.
Рутина. Самый мощный транквилизатор из всех, что изобрело человечество. Когда руки заняты привычным делом, мозг постепенно переключается с паники на процесс, и слёзы высыхают сами — медленно, неохотно, но необратимо.
Ксюша подметала и шмыгала носом, а шмыганье постепенно становилось реже и тише. Работает.
Я прошёл в подсобку.
Питерское солнце в апреле — событие настолько редкое, что его следовало бы заносить в метеорологические хроники. Луч пробивался сквозь пыльное окно, падал на пол золотой полосой и ложился поперёк вольера Пуховика.
Барсёнок щурился. Белая шерсть в солнечном свете казалась серебристой, фиксаторы на задних лапках мигали зелёным, и от всей его маленькой фигурки исходило ощущение покоя, домашнего и бесхитростного, от которого тревога на секунду отступила.
— Доброе утро, Пуховик, — сказал я негромко и просунул пальцы сквозь прутья.
Холодный нос ткнулся в ладонь. Температура кожи — минус два, идеально для снежного барсёнка. Ядро работает ровно, фиксаторы в норме. Левая задняя шевельнулась навстречу моей руке — самостоятельно, с усилием, но шевельнулась. Неделю назад эта лапа висела мёртвым грузом.
Маленький прогресс посреди большой катастрофы. Я почесал Пуховика за ухом и перешёл к следующему вольеру.
Искорка спала. Вода в тазу парила, температура в норме — Ксюша уже научилась поддерживать, и ошибки на семь десятых, как в первый раз, больше не повторялись.