Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 17)

Олеся стояла у плиты.

Без макияжа, в домашней футболке и тренировочных штанах, волосы убраны в хвост. На плите что-то булькало в кастрюле, и от кастрюли поднимался пар, зеленоватый и зловещий.

Кирилла на кухне не было. Его кроссовки отсутствовали в прихожей — ушёл куда-то.

Олеся обернулась. Посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не видел раньше: тонкая, едва заметная искра торжества, которую она даже не пыталась спрятать. Мы сухо поздоровались.

— Михаил, — произнесла она ровно. — Садитесь. Ужин готов.

— Вы готовили? — спросил я осторожно, потому что Олеся и кулинария до этого пересекались только в точке «варёные белки и сельдерей», и внезапная готовка настораживала, как тишина перед артобстрелом.

— Раз уж мы соседи, — она пожала плечом, — и раз уж вы так щедро заполнили холодильник… решила приготовить на всех.

Она открыла кастрюлю. Пар ударил в потолок. Внутри было нечто, отчего у меня тут же подкатило к горлу…

Глава 6

Зелёное. Густое. В массе угадывались фрагменты тофу, нарезанного кубиками и утратившего волю к жизни.

Между кубиками плавали тёмные полоски водорослей — из тех, что продают в отделах здорового питания и что на вкус напоминают содержимое аквариума, пропущенное через мясорубку. Поверх всего этого великолепия зеленели листья полыни — я узнал их по серебристому оттенку и по запаху, спутать его невозможно ни с чем, кроме лекарства от глистов.

Олеся зачерпнула половником порцию и выложила мне на тарелку. Зелёная масса шлёпнулась с мокрым звуком. Кубик тофу выкатился на край, покачался и лёг на бок, сдавшись окончательно.

Запах снова ударил в нос с расстояния вытянутой руки. Горький, йодистый, с привкусом чего-то, что на нормальном языке называется «за что?».

Олеся села напротив. Подпёрла подбородок кулаком и посмотрела на меня. Взгляд ледяной, губы сложены в улыбку — холодную, отточенную, такую же, с какой она обслуживала проблемных клиентов: вежливость, за которой стоит расчёт.

— Ешьте, Михаил, — произнесла она. — Это полезно для желудка. Вы же вчера так красиво рассказывали Кириллу про токсическое поражение печени от жареной картошки. Вот, восстанавливайтесь. Полынь чистит кишечник, водоросли насыщают йодом, тофу — легкоусвояемый белок. Идеальный ужин для человека с вашими убеждениями.

Она произнесла «с вашими убеждениями» тем особенным тоном, которым произносят «с вашими тараканами» — формально корректно, а по существу кинжалом под рёбра.

Я посмотрел на тарелку.

Тофу, полынь, водоросли. Ядовито-зелёный цвет. Запах, от которого нормальный двадцатилетний парень скривился бы, выплюнул и заказал пиццу.

Олеся ждала. Ждала гримасы, отказа или момента, когда фасад рухнет и за маской зожника обнаружится обычный парень, которому хочется мяса с картошкой.

Она не знала одного.

Не знала, что в моей прежней жизни мне было шестьдесят лет, и последние пятнадцать из них я провёл на строжайшей диете, прописанной гастроэнтерологом после того, как хронический гастрит перешёл в стадию, при которой жареная картошка воспринималась организмом примерно так же, как Мимик воспринимает солнечный свет — с ужасом и физической болью.

Пятнадцать лет на варёной брокколи, пресном рисе и тёртой свёкле. Пятнадцать лет ненависти к самому себе за то, что в молодости жил на фастфуде и кофе, потому что «потом разберусь». Потом пришло, и разбираться было уже поздно.

Тофу с полынью и водорослями? После пятнадцати лет диетической каторги?

Я взял вилку.

Зачерпнул. Много зачерпнул! Полную вилку, с горкой, чтобы тофу, полынь и водоросли уместились на ней единым зелёным комом.

Положил в рот.

Прожевал. Медленно, тщательно, с выражением лица, которое я отрабатывал годами на больничных обедах, где единственным блюдом была каша на воде, а единственным развлечением — самоубеждение, что она вкусная. Проглотил.

Водоросли были склизкими и пахли дном Финского залива. Тофу — безвкусным, как мокрый картон. Полынь горчила так, что от неё свело скулы и на глаза навернулись слёзы.

Ничего нового. По шкале мерзости от одного до десяти, где десять — это овсянка на воде без соли, которую я ел каждое утро с пятидесяти трёх до пятидесяти восьми, пока не нашёл рецепт с бананом, — этот салат тянул на твёрдую семёрку. Терпимо.

Я посмотрел Олесе прямо в глаза.

— Изумительно, — сказал я. — Только соли не хватает. Есть добавка?

Олеся замерла.

Улыбка застыла на её лице, как изображение на поставленном на паузу экране. Рука, подпиравшая подбородок, дрогнула. Глаза — серые, холодные, привыкшие ко всему, — расширились на долю миллиметра.

Она ждала гримасу, кашель, плевок в салфетку, поспешное бегство к холодильнику за нормальной едой. Ждала капитуляции, после которой можно с чистой совестью презирать соседа-зожника, оказавшегося обычным трепачом.

Вместо этого сосед сидел напротив, дожёвывал полынь с водорослями и просил добавки.

Пауза длилась три секунды. Потом Олеся моргнула, опустила руку и молча встала. Подошла к кастрюле. Зачерпнула половником вторую порцию, выложила мне на тарелку — аккуратно, машинально, потому что мозг её был занят пересчётом данных, и новые данные в привычную модель не вписывались.

— Пожалуйста, — произнесла она.

Голос был ровным. Но в этой ровности появилась трещина — крошечная, незаметная для того, кто не умеет слушать. Я умел.

Кивнул. Подвинул тарелку и взялся за вторую порцию.

Олеся села напротив. Смотрела. Молчала.

На этот раз молчание было другим.

Вот так и востанавливают отношения с соседями. После такого ужина мы разошлись каждый по своим комнатам каждый с чувством выполненого долга. Она понимала, что отомстила мне за беспардонные яйца. А я был рад, что с достоинством вынес это испытание. Справедливость восторжествовала.

Утро начиналось с запаха кофе и чужого взгляда.

Олеся сидела за столом, обхватив кружку обеими руками, и смотрела на меня поверх пара. Волосы убраны в хвост, под глазами тени от недосыпа, и в самих глазах происходила работа — сложная, аналитическая, та самая, которую я вчера уловил как трещину в ровном голосе, когда она выкладывала мне вторую порцию тофу с полынью.

Лёд тронулся, но таять не собирался. Олеся относилась к тому типу людей, у которых пересмотр выводов занимает столько же времени, сколько у нормальных людей — переезд. Медленно, тщательно, с проверкой каждой коробки.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, — ответила она и отвернулась к окну.

Кроссовки Кирилла стояли у двери — значит, ещё спал. В квартире было тихо, и тишина эта, хоть и некомфортная, была лучше вчерашней войны на тофу. Прогресс. Маленький, но прогресс.

Я открыл холодильник. После моего ночного рейда в супермаркет он выглядел прилично: яйца, мясо, овощи, сыр. Нормальная еда для нормальных людей. Достал три яйца, помидор, зелень. Сковородка нашлась на сушилке.

Олеся покосилась. Я поймал этот взгляд краем глаза и понял его значение: она ждала, что после вчерашнего подвига с водорослями я продолжу диетический перформанс. Сяду жевать сырую полынь на завтрак и запивать отваром из коры дуба.

Разочарую.

Я уже усвоил, что экстремальный ЗОЖ убивает ровно так же, как его отсутствие, просто медленнее и с чувством морального превосходства. Вчерашний тофу был актом дипломатии, не образом жизни. А для работы мне нужен белок, сложные углеводы и достаточно калорий, чтобы руки не тряслись над операционным столом.

Яичница зашкворчала на сковороде. Помидор пошёл кубиками. Зелень была порезана мелко, от руки, ножом.

— Вам тоже сделать? — спросил я, не оборачиваясь.

Пауза. Я слышал, как Олеся отпила кофе.

— Нет. Спасибо.

Два слова. Но «спасибо» прозвучало иначе, чем вчера. Без иронии и яда. Просто «спасибо» — нейтральное, осторожное, как пробный шаг по тонкому льду.

Я выложил яичницу на тарелку, сел за стол напротив и молча поел. Быстро, по-рабочему, без лишних церемоний. Олеся пила кофе и смотрела в окно, и мы существовали за одним столом в режиме вооружённого перемирия, когда обе стороны убрали оружие, но ещё не подписали мирный договор.

— Хорошего дня, — сказал я, убирая тарелку в раковину.

— И вам, — ответила Олеся.

Я вышел из квартиры и позволил себе усмехнуться на лестничной площадке. «И вам». Целая фраза без подтекста. По дипломатическим меркам — прорыв Хельсинкского уровня.

Питер выдал хмурое утро с намёком на дождь. Как обычно! Небо висело низко, серое, плотное, и пахло мокрым камнем и выхлопами.

Я шёл быстрым шагом и прокручивал в голове задачи на день.

Первое: строители. Нужна бригада — толковая, быстрая, не задающая лишних вопросов. Сорок квадратов голого бетона, превратить в рабочий стационар за две недели. Электрика, вентиляция, кислотоустойчивое покрытие на пол, перегородки для боксов. Задача нетривиальная, но решаемая, если найти людей, привыкших работать руками, а не языками.

Второе: зоопарк в подсобке. Пуховик — ледяной барсёнок в реабилитации, фиксаторы на задних лапах, температурный режим минус два. Искорка — огненная саламандра, таз с тёплой водой, температурный режим плюс тридцать восемь. Шипучка — кислотный мимик в стальной мойке, резервуар восстанавливается, плюётся каждые полтора часа. И пухлежуй на коврике в приёмной, облизывающий всё, до чего дотягивается язык. Феликс в своей клетке под покрывалом.