Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 12)
— Ксюша, — я застегнул кейс и посмотрел на неё. — Кислотный Мимик в предлинечной стадии плюётся секретом с PH около единицы. Это уровень концентрированной соляной кислоты. Если он попадёт тебе на кожу, будет химический ожог третьей степени. Если попадёт на одежду — прожжёт до тела за две секунды. Если попадёт в глаза…
Я сделал паузу.
— Если попадёт тебе в очки, от них останутся воспоминания. А от глаз ничего, — добавил я.
Ксюша побледнела. Рот закрылся.
— Ты остаёшься здесь, — продолжил я. — Держишь оборону. Закрой дверь на замок, никого не впускай. Если придут клиенты — запиши имя и номер, скажи, что врач на выезде. Плановую инъекцию Пуховику сделаешь сама — третий шприц слева, подкожно, между лопаток, ты видела, как я делаю. Справишься?
Она сглотнула. Кивнула. Очки съехали, и она машинально поправила их, и пальцы оставили на стекле отпечаток.
— Справлюсь. Только… будьте осторожны. Пожалуйста.
— Буду, — соврал я.
Осторожность при работе с Кислотным Мимиком, понятие относительное. Всё равно что быть осторожным, разминируя снаряд: либо получится, либо… но об этом лучше не думать.
Панкратыч поднялся со стула. Он провёл в нём минут десять, а выглядело так, будто час. Глубокие складки на лице разгладились, плечи расправились, и в глазах снова появился тот колючий, командирский блеск, который исчез на пороге. Понял, что помогут. Понял, что не одному придётся воевать с кислотной тварью под холодильником.
— Идём? — спросил он тоном человека, готового идти в бой.
Я закинул кейс на плечо, сунул пакет с мясом в карман куртки и кивнул.
— Идём.
Дверь закрылась. Ксюша осталась внутри — я видел через стекло, как она прижалась носом к двери и провожала нас взглядом.
На улице моросил дождь. Панкратыч шагал рядом и молчал. Но молчал уже по-другому: не растерянно, а сосредоточенно, как молчат перед операцией.
Его дом был в трёх минутах ходьбы. Пятиэтажка, кирпичная, с обшарпанным фасадом и лестницей, на которой пахло кошками и варёной капустой. Второй этаж, железная дверь с тремя замками. Панкратыч открывал их быстро, привычно, и руки у него больше не дрожали.
— Кухня прямо по коридору, — сказал он, пропуская меня вперёд. — Тварь за холодильником. Я дверь на кухню прикрыл и полотенцем щель заткнул. Подумал — мало ли, расползётся.
Грамотно. Военная логика: изолировать угрозу, минимизировать ущерб, ждать подкрепления.
Я вошёл в коридор. Пахло чем-то кислым, едким, с химическим привкусом, от которого запершило в горле. Запах мимиковой кислоты — характерный, ни с чем не спутаешь: смесь уксуса, жжёного пластика и горячего металла.
Дверь на кухню была прикрыта. Из-под неё торчало мокрое полотенце, и по краю ткани расползалось желтоватое пятно — кислотные пары разъедали волокна.
Я натянул кевларовые перчатки до локтей. Надел фартук. Достал щелочной спрей и проверил заряд — три выстрела, индикатор зелёный.
Вытащил из пакета кусок мяса.
— Семён Панкратович, — сказал я, не оборачиваясь. — Стойте в коридоре. Не заходите на кухню, пока я не скажу. Если услышите шипение, то отойдите за угол. Если услышите мой крик — зовите скорую. Вопросы?
— Покровский, — Панкратыч положил мне руку на плечо, тяжёлую, как гиря. — Ты точно знаешь, что делаешь?
Я обернулся. Посмотрел ему в глаза.
— Семён Панкратович. Я однажды вытаскивал осколок метеоритного ядра из пасти взрослого болотного василиска. Который был в сознании и очень возражал. Кислотный котёнок под холодильником — это, поверьте, сильно проще.
Панкратыч убрал руку. Кивнул. Отступил в коридор.
Я повернулся к двери, выдохнул и положил ладонь на ручку.
За дверью было тихо. Тихо и тепло — кислотный пар поднял температуру в кухне градуса на три, и дверная ручка была чуть тёплой на ощупь даже через кевлар.
Где-то под холодильником что-то тихо зашипело.
Я толкнул дверь и вошёл.
Кухня Панкратыча в нормальном состоянии, судя по всему, представляла собой образец армейского порядка: кастрюли по калибрам, тарелки по ранжиру, полотенца на крючках через равные промежутки. Сейчас этот порядок был нарушен так, будто через него прошла локальная война, и война оставила следы.
На полу виднелись два жёлтых пятна, дымящихся, с оплавленными краями. Первое, у плиты, прожгло линолеум до бетона, и от бетона поднимался тонкий едкий парок. Рядом лежала чугунная сковородка… точнее, то, что от неё осталось: дно провалилось аккуратной круглой дырой, как будто кто-то прошёлся коронкой, а края оплавились и потемнели. Бабкина, довоенная. Соболезную.
Второе пятно было у холодильника. Рядом с ним торчал огрызок швабры: пластиковая рукоятка обрывалась на полуметре, край оплавлен, почернел и загнулся, как свеча, которую ткнули в костёр.
И запах. Кислотный, удушливый, от которого глаза слезились, а горло перехватывало.
Холодильник стоял в углу, из тех, что переживут ядерный апокалипсис и продолжат морозить. Между его нижним краем и полом оставалась щель сантиметров в двенадцать, тёмная, и из этой щели раздавалось то самое шипение: тихое, булькающее, с присвистом, как будто кто-то маленький пытался дышать через забитый кислотой нос.
Я прислушался. Эмпатия сработала на автомате, привычно — потянулся мысленно к щели под холодильником, и голос в голове появился сразу.
Детёныш. Перепуганный до полусмерти.
Я достал телефон, включил фонарик и присел на корточки. Медленно, плавно, без рывков.
— Панкратыч, — позвал я негромко. — Мне нужен отвлекающий манёвр. Возьмите крышку от кастрюли и встаньте слева от холодильника. Если он плюнет — подставляйте крышку. Стальная есть?
Из коридора донеслось звяканье, шорох, и через пять секунд Панкратыч появился в дверном проёме с крышкой от здоровенной кастрюли. Держал он её перед собой, как щит спецназа, и в этот момент разница между бывшим военным со сковородковым щитом и бойцом со штурмовым щитом на тренировке была чисто эстетической.
— Левый фланг, — скомандовал я, и сам удивился тому, как естественно вышло: командовать Панкратычем оказалось так же просто, как ассистентами в операционной, потому что он мгновенно понимал короткие приказы и выполнял без вопросов. — Встаньте у стены. Если потянется к вам, прикройтесь крышкой. Он направит кислоту на движение. Мне нужно три секунды.
Панкратыч кивнул, прижал крышку к груди и шагнул влево, к стене, тяжело, но тихо. Ноги ставил мягко, как ставят в карауле. Мускульная память.
Я поднял щелочной спрей и направил сопло под холодильник.
— На счёт три. Раз… — начал я.
Панкратыч перехватил крышку обеими руками.
— Два…
Я лёг на пол. Линолеум был тёплым и скользким от кислотного конденсата, и колено сразу промокло, но мне было не до комфорта.
— Три, — скомандовал я.
И нажал на спрей. Белое облако щелочного нейтрализатора вырвалось из сопла и заполнило пространство под холодильником. Кислотные пары вступили в реакцию мгновенно: зашипело, запенилось, и жёлтый налёт на полу побелел, теряя агрессивность.
Я сунул фонарик в щель.
И увидел его.
Комок белого меха, размером с два кулака, забившийся в самый дальний угол между задней стенкой холодильника и стеной. Шерсть стояла дыбом, отчего он казался вдвое больше, но под ней проступали тонкие рёбра и хребет. Зверя давно не кормили. Глаза смотрели на свет фонарика, и в них отражалось белое облако нейтрализатора.
Пасть была приоткрыта. Между зубами пузырилась жёлтая слизь. Кислотный секрет. Последний заряд.
— Тише, мелкий, — прошептал я. — Никто тебя не обидит.
Мимик зашипел. Громче, с нарастанием, пасть раскрылась шире и… плюнул.
Жёлтая капля, размером с вишню, вылетела из пасти, как из рогатки. Я успел подставить правую раскрытую ладонью в кевларовой перчатке и капля ударила в центр.
Зашипело. Задымилось. По перчатке расползлось жёлтое пятно, и кевлар почернел в месте попадания, но держал. Ткань дымилась, воняла палёной синтетикой, и тепло прошло сквозь материал до кожи. Ощутимо, блин. Горячо, но терпимо. Ожога не будет. Наверное.
Три секунды. Мимик плюнул и замер, потому что резервуар опустел. Пасть закрылась, глаза расширились — зверь понял, что остался безоружным, и в голосе эмпатии вспыхнула паника.
Сейчас.
Я бросил мясо. Кусок говядины шлёпнулся на пол перед мордой Мимика, и запах свежего белка ударил зверю в ноздри. Инстинкт сработал мгновенно: пасть раскрылась, зубы впились в мясо, и челюсти жадно, с причмокиванием заработали, потому что голод оказался сильнее страха. Глотательный рефлекс перекрыл кислотный канал, как и должен был.
Тридцать секунд. Пока жуёт он безопасен.