Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 11)

Мой мозг сработал мгновенно.

«Боевой товарищ» — это, разумеется, Валентина Степановна. Пекарня через стенку от моего Пет-пункта, помещение арендует у того же Панкратыча.

А Панкратыч каждое утро заходит к ней за пирожком. И она зовёт его «Сёма». И он при этом не рявкает, не багровеет и не требует субординации, а стоит у прилавка, как школьник, и ждёт, пока ему завернут булочку с корицей.

Я не подал виду. Лицо осталось серьёзным и профессиональным, потому что мужчина вроде Панкратыча скорее проглотит язык, чем переживёт насмешку.

— Понимаю, Семён Панкратович. Боевое братство — дело святое. Чем могу помочь? — уточнил я.

Панкратыч посмотрел на меня. Проверяя. Выискивая тень ухмылки, намёк на подначку, хоть каплю иронии. Не нашёл и плечи его чуть опустились, а кулаки разжались.

— Я подумал… — он потёр затылок. Жест получился настолько мальчишеский на этом тяжёлом, грубом человеке, что у меня на секунду перехватило где-то за рёбрами. — Подумал, что подарок должен быть… ну… живой. Чтобы мурчал. Чтобы пушистый. Чтобы ласковый. Боевой товарищ… любит таких. Пушистых.

— Разумный подход, — кивнул я. — И что вы сделали?

— Пошёл на Птичий рынок.

Что-то внутри меня ёкнуло.

Птичий рынок в Питере — это место, от которого любой лицензированный фамтех шарахается, как барсук от открытого огня.

Рассадник мошенников, перекупщиков и барыг, которые торгуют всем: от настоящих фералов с подделанными документами до крашеных хомяков, выданных за редких нимф.

Контрафакт, контрабанда и откровенное жульничество в одном флаконе, приправленные запахом мокрого сена и немытых клеток.

— Птичий рынок, — повторил я ровно. — Продолжайте.

— Нашёл мужика. Бойкий такой, шустрый, — Панкратыч скривился, и в кривой усмешке мелькнуло то выражение, с которым опытный боец вспоминает проигранный бой. — Показал мне коробку. А в коробке лежал котёнок. Белый, маленький, пушистый, глаза огромные, голубые. Мурчит. Лапкой по стенке скребёт. Я ему говорю: «Что за порода?» А он мне: «Пуховая Нимфа, штучный экземпляр, элитная линия, ест цветочную пыльцу, не линяет, гипоаллергенная, ласковая как мамкина подушка».

Пуховая Нимфа. Порода существовала реально. Декоративные кошачьи, выведенные лет тридцать назад, действительно белые, пушистые, с голубыми глазами и мурчащие так, что мебель вибрирует.

Стоят дорого, продаются через лицензированные питомники, и ни один заводчик в здравом уме не понесёт Нимфу на Птичий рынок, потому что это всё равно что выставить бриллиант на барахолке.

Дурное предчувствие, которое кольнуло под рёбрами ещё при словах «Птичий рынок», теперь разрослось до размеров полноценной тревоги.

— Почём продал? — спросил я.

— Пятнадцать тысяч. Сказал, что отдаёт за полцены, потому что быстро деньги нужны.

Настоящая Пуховая Нимфа стоила от двухсот. Даже самый наивный покупатель должен был заподозрить неладное, но Панкратыч не был таковым. Он был старым солдатом, который впервые в жизни покупал подарок для женщины, которую стеснялся назвать по имени, и мозг, заточенный на тактику и дисциплину, в вопросах пушистых подарков пасовал полностью.

— Вы его купили, — сказал я.

— Купил. Принёс домой. Поставил коробку на кухне. Пошёл за корзинкой, чтобы красиво оформить — с бантом, с подстилкой, как положено. Вернулся на кухню, открыл коробку…

Он замолчал. Лицо потемнело. Руки снова сжались в кулаки, и я увидел, как желваки перекатились под кожей — слева направо, туда-обратно, будто он пережёвывал воспоминание.

— И? — подтолкнул я.

— И эта тварь, — произнёс Панкратыч, и голос упал до шёпота, тяжёлого и вязкого, как гудрон, — раздулась в два раза. Шерсть дыбом встала. Зашипела так, что у меня сработала пожарная сигнализация. А потом плюнула.

— Плюнула.

— Жёлтой дрянью. Мне на сковородку. Чугунную, Покровский, чугунную! Бабкина ещё, довоенная! Эта мерзость прожгла насквозь и дно сковородки, и линолеум подо мной!

Ксюша за шкафом охнула. Я поднял руку, и она замолчала.

Панкратыч вытер пот со лба — жест непривычный, потому что Панкратыч не потел. Во всяком случае, я никогда не видел, чтобы этот человек, вышибавший должников из арендуемых помещений одним взглядом, проявлял признаки физического дискомфорта.

— Покровский, — он наклонился вперёд, и голос зазвенел сталью, — эта тварь сейчас сидит у меня под холодильником. И плавит мне паркет. Я туда швабру сунул — от швабры остался огрызок. Пластик, Покровский! Она сожрала полметра пластиковой рукоятки за три секунды! Если эта кислотная бомба доберётся до газовой трубы, от дома останется воронка! И от дома, и от меня, и от соседей, и от вашего Пет-пункта, между прочим!

Последние слова он произнёс тоном командира, докладывающего в штаб о прорыве обороны. Ситуация критическая, противник превосходит по огневой мощи, прошу подкрепления.

Я слушал и складывал детали в голове.

Белый. Пушистый. Голубые глаза. Выглядит как котёнок. При стрессе раздувается, меняет структуру шерсти и плюётся кислотой, разъедающей чугун и пластик.

Диагноз, а точнее, идентификация, заняла у меня ровно три секунды.

Кислотный Мимик. Вид, занесённый в Красную книгу опасных фералов, категория «Б» — «представляет угрозу для жизни при неквалифицированном контакте». Хищник из Тёмных Зон — глубоких болот, где метеоритная радиация сконцентрирована до такой степени, что деревья растут корнями вверх, а вода светится по ночам.

Эволюционная стратегия Мимика — мимикрия. В первые месяцы жизни детёныш выглядит как безобидный пушистый комочек с огромными глазами, потому что в Тёмных Зонах всё, что выглядит опасным, сжирается в первые сутки.

Маскировка под беспомощного котёнка позволяет Мимику выживать до первой линьки, после которой он сбрасывает пушистую шкурку, отращивает хитиновый панцирь и превращается в одного из самых агрессивных кислотоплюющих хищников размером с крупную рысь.

Но до линьки (а этот экземпляр был явно в стадии «вот-вот») Мимик уже вырабатывал кислотный секрет. Слабее, чем у взрослого, но достаточный, чтобы прожечь чугун, пластик, линолеум и, при удачном стечении обстоятельств, газовую трубу.

Барыга на Птичьем рынке знал, что продаёт. Знал и избавлялся — быстро, за бесценок, потому что держать Мимика в начале линьки означало рисковать собственной квартирой. Проще сбросить наивному покупателю и исчезнуть.

Панкратыч купил, по сути, живую ручную гранату с выдернутой чекой. И отнёс её к себе на кухню.

— Семён Панкратович, — сказал я, и голос переключился сам — из режима «терпеливый врач» в режим «главврач отделения, экстренная ситуация». — Когда это произошло?

— Час назад где-то.

— С момента покупки до инцидента — сколько?

— Минут двадцать. Пока корзинку искал.

— Плевков было сколько?

— Два. Один в сковородку. Второй — когда я швабру сунул. Прожгла до самого крепления, — вздохнул он.

— После второго плевка — затихла?

— Забилась под холодильник. Шипит. Тихо. Иногда бурчит. Я слышал, как паркет трещит — тварь плавит лак, наверное.

Я кивнул. Картина складывалась.

Два плевка за двадцать минут — нормальная частота для перепуганного детёныша в предлинечной стадии. Кислотный резервуар у малыша маленький, на три-четыре выстрела, после чего ему нужно время на регенерацию. Сейчас он, скорее всего, опустошил запас наполовину и забился в укрытие, чтобы переждать стресс.

Это хорошо. Пустой резервуар — меньше риска. Но это временно. Через час-полтора секреция восстановится, и у Мимика снова будет чем плеваться.

— Газ на кухне вы перекрыли? — уточнил я.

Панкратыч моргнул.

— Нет.

— Это зря. Ладно будем надеяться ничего не произойдет. Но тогда нам нужно спешить. Я повернулся к шкафу с оборудованием. — Ксюша, подай мне чемоданчик. Экстренный. Верхняя полка, чёрный кейс.

Ксюша, до этого момента простоявшая у стены с выражением человека, наблюдающего за запуском космической ракеты, встрепенулась и полезла на полку. Руки тряслись, но кейс она сняла и подала, ничего не уронив, что само по себе было маленьким чудом.

Я открыл кейс на столе и начал собирать.

Кевларовые перчатки до локтей — плотные, армированные эфирным волокном, с усиленными ладонями. Я купил их три дня назад для работы с арахнидами. Кислотоустойчивые, рассчитанные на PH до полутора. Мимик плюёт примерно единицей, так что запас есть, но небольшой.

Щелочной спрей — алхимический нейтрализатор на основе натриевого гидроксида с буферной добавкой. При контакте с кислотой мгновенная реакция, пена, нейтрализация. Три заряда во флаконе.

Кусок сырого мяса из холодильника — говядина, граммов двести. Не для еды. Мимик — хищник, и голодный детёныш в стрессе реагирует на запах свежего белка инстинктивно: пока ест — не плюётся, челюсти заняты, кислотный канал перекрыт глотательным рефлексом. Окно в тридцать-сорок секунд, за которые нужно успеть.

Термозащитный фартук, на всякий случай. Мимик мог и полыхнуть, если первая линька зашла дальше, чем я предполагал.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша стояла рядом, глаза за очками горели тем самым огнём, который я уже научился распознавать и бояться, — огнём энтузиазма, который у Ксюши Мельниковой обычно предшествовал катастрофе. — Я тоже хочу пойти! Я могу помочь! Буду ассистировать! Я же ваш ассистент!

— Нет, — отрезал я.

— Но Михаил Алексеевич! Я могу подержать что-нибудь! Или подать инструмент! Или… или…