Александр Лиманский – Лекарь Фамильяров. Том 2 (страница 14)
Я потянулся за ключами, и он накрыл их ладонью. Тяжёлой, как чугунная крышка.
— Стоп. Не торопись, Покровский, — сказал он.
Я не убрал руку. Подождал.
— Цехов там три, — сказал Панкратыч, и в голосе появились знакомые командирские нотки. Территория торга была ему ближе, чем территория подарков, и он чувствовал себя увереннее. — Не два как ты думал, а три. Три цеха за стенкой от твоей живодёрни. Большой, средний и маленький. Большой — в субаренде у Горбатова, там еще не определились что будет. Средний я придерживаю. А тебе, — он ткнул пальцем мне в грудь, — достаётся самый маленький. Ближний к твоей конуре.
Не два зала, как я предполагал, а один. Маленький. Панкратыч сдавал позиции медленно и экономно, как хороший боец сдаёт патроны — по одному и с сожалением.
— И никаких скидок, — добавил он. — Ставка стандартная. Я тебе помещение даю, а не благотворительностью занимаюсь. Шантаж шантажом, а бизнес бизнесом.
— Разумно, — кивнул я. — Ставка стандартная. Вопросов нет. Но есть один нюанс.
Панкратыч прищурился. Он уже знал, что за словом «нюанс» от меня следует что-то, от чего потом болит голова.
— Я бывал в тех цехах, — сказал я спокойно. — Проходил мимо, заглядывал в окна. Голый бетон, Семён Панкратович. Проводка обрезана, розеток нет, отопление отключено, на полу лужи от протечки, а в углу, если мне не изменяет зрение, растёт что-то зелёное и, подозреваю, живое. Для вольеров это помещение в текущем состоянии не годится. Животным нужен свет, тепло, вентиляция, нормальный пол. Кислотному Мимику, — я качнул спящего зверя на руках, — нужен бокс с кислотоустойчивым покрытием, иначе он проплавит фундамент до грунтовых вод.
Панкратыч молчал. Ждал подвоха.
— Если я буду ждать, пока вы найдёте бригаду, закажете материалы, согласуете смету… — я сделал паузу, подбирая слова, — процесс может затянуться. На месяцы.
Попадание. Панкратыч дёрнул щекой. Строительная возня была его персональным адом — я это понял ещё по тому, как он обращался с текущим краном в коридоре моего Пет-пункта: долго обещал вызвать сантехника, пока я не починил сам.
— И что ты предлагаешь, Покровский? — спросил он с интонацией человека, который знает ответ, но хочет услышать его вслух, чтобы было к чему придраться.
— Ремонт за мой счёт. Я нанимаю рабочих, закупаю материалы, делаю всё под ключ. Каждый чек кладу вам на стол, и сумма идёт, — я сделал паузу, чтобы выделить эти слова, — в зачёт арендной платы. Вы не тратите ни рубля и не тратите ни минуты. Помещение приводится в порядок за пару недель, а не за полгода. А вы получаете отремонтированный цех, который через пять лет, когда я съеду, сможете сдать втрое дороже.
Тишина. Панкратыч смотрел на меня. Потом — на дыру в полу, оставленную Мимиком. Потом — на оплавленный огрызок швабры.
И я видел, как в его голове, заточенной на тактику и стратегию, щёлкают шестерёнки расчёта: с одной стороны — нежелание уступать шантажисту, с другой — перспектива получить отремонтированное помещение, не вставая с дивана.
Дивану определённо полагалась премия.
— Чеки обязательны, — сказал Панкратыч.
— Каждый принесу, — заверил я.
— Согласование материалов тоже.
— По списку, до копейки.
— Несущие стены не трогать, только перегородки. Если хоть один кирпич выковырнешь…
— Семён Панкратович, — перебил я мягко, — я лечу животных, а не сношу здания. Стены останутся на месте.
Он выдохнул. Длинно, тяжело, с тем хрипом, который я уже научился узнавать — хрип капитуляции, замаскированный под служебный вздох.
— Ладно. Бери, — провозгласил он.
Ладонь сдвинулась, и ключи оказались у меня в руке. Холодные, увесистые, с зазубринами на бородках — им было лет двадцать, не меньше. Я убрал их в карман куртки, и они звякнули о подкладку.
— Спасибо, Семён Панкратович, — чуть улыбнулся я.
— Иди уже, — буркнул он, отворачиваясь к окну. — И тварь свою забирай. Если она мне ещё раз нагадит на паркет, я вычту из депозита.
— У меня нет депозита.
— Будет.
Я усмехнулся и пошёл к двери. Мимик на руках вздохнул во сне, из носа выплыл крошечный мыльный пузырик и лопнул у меня под подбородком с лимонным выдохом.
На пороге я обернулся.
— Панкратыч, — позвал я.
Он стоял у окна, спиной ко мне, массивный, тяжёлый, как шкаф.
— Чего? — буркнул он.
— А ты оказывается доброй души человек!
Пауза. Плечи его чуть дрогнули. Едва заметно, но я заметил.
— Иди, Покровский. Иди, пока я не передумал.
Я вышел.
Улица встретила мелким, колючим дождём, от которого хотелось поднять воротник и ускорить шаг. Питер в апреле — это когда природа обещает весну, но доставляет позднюю осень. Город-обманщик, жулик в гранитной шкуре.
Я шёл к клинике, прижимая Мимика к груди обеими руками. Кевларовые перчатки выглядели так, будто их макнули в кислотную ванну — жёлтые пятна, подпалины, левая ладонь прожжена до второго слоя, но зверь внутри них спал крепко и ровно дышал. Успокоительное работало.
В кармане позвякивали ключи, и каждый шаг отдавался коротким металлическим звоном, который я про себя перевёл как звук победы. Маленькой, тактической, но победы.
Сорок квадратов. Голый бетон, рваная проводка и лужи на полу. Звучит паршиво, если ты пессимист. А если ты шестидесятилетний ветеринар в молодом теле, за карьеру оборудовавший клинику в подвале жилого дома, потом в бывшем автосервисе, а под конец — в списанном армейском модуле, это звучит как вызов. Приятный вызов.
Ассистентка есть. Ключи есть. Деньги в кассе тоже — после истории с Дроновым мне заплатили за Тобика, и сумма позволяла думать о ремонте без паники.
Через две-три недели у меня будет настоящий стационар — отдельные боксы, вентиляция, кислотоустойчивое покрытие для вот этого конкретного пассажира, который спал у меня на руках и при каждой икоте выпускал мыльный пузырь с запахом лимона.
Стеклянная дверь Пет-пункта отразила мою физиономию — мокрые волосы, мокрая куртка, дымящиеся перчатки, на руках белый пушистый комок. Выглядел я, надо полагать, как сумасшедший учёный после неудачного эксперимента.
Я толкнул дверь.
И замер на пороге.
В приёмной, посреди моей клиники, на моём чистом полу, который Ксюша вымыла сегодня утром, стоял…
Пухлежуй. Санин.
Ксюша сидела на корточках рядом с ним и самозабвенно чесала за ухом, отчего хвост-обрубок Пухлежуя вращался с частотой вертолётного пропеллера, а на полу натекла лужица слюны размером с тарелку.
Пухлежуй блаженно закатил глаза. Язык колыхался, и кончик его лежал на Ксюшином ботинке. По приёмной разливалась волна счастья, такая густая и осязаемая, что даже эмпатию включать было не надо — зверь транслировал блаженство на весь район.
— Какого… он здесь делает? — вышло резче, чем хотелось.
Ксюша подпрыгнула. Пухлежуй перестал вращать хвостом и развернулся ко мне всей тушкой — глаза огромные, влажные, абсолютно счастливые, язык потянулся к моей коленке.
— Михаил Алексеевич! — Ксюша вскочила, поправила очки, которые съехали на кончик носа, и заморгала. — Вы вернулись! А я… ну… Тут такое дело…
— Я просил закрыть дверь и никого не впускать, — сказал я, и тон перешёл в режим, от которого в моей прежней клинике интерны начинали дышать через раз. — Конкретно, дословно: «Держишь оборону. Закрой дверь на замок, никого не впускай». Помнишь?
Ксюша покраснела. От шеи к щекам, потом до ушей, быстро и равномерно, как индикатор на термометре.
— Так это же Александр! — выпалила она, и в её голосе зазвенела та самая логика, которая казалась ей железной, а мне — безумной. — Ваш друг! Он сказал, что вы разрешили! Он такой весёлый пришёл, улыбается, говорит: «Ксюш, Миха сказал, что Пухля побудет тут пару часиков, мне по делам надо, я мигом!» Сунул мне его и убежал! Я даже рот не успела открыть!
Я сделал мысленное «рука-лицо». Потом — ещё одно, для надёжности. Саня опять провернул классику: влетел вихрем, засыпал собеседника словами, сбросил проблему и испарился. Контрабандист до мозга костей. Любую ситуацию обращал себе на пользу, и при этом улыбался так искренне, что подвох замечали уже после того, как за ним закрывалась дверь.
— Ксюша, — сказал я медленно, стараясь не повышать голос, потому что кричать на Ксюшу Мельникову было всё равно что кричать на дождь — бесполезно, и потом совестно. — Когда я говорю «никого не впускать», это означает — никого. Включая друзей, родственников, президента Российской Федерации и лично Господа Бога, если он вдруг решит заглянуть с инспекцией. Понятно?
Ксюша кивнула. Часто, виновато. Очки снова поехали.
— Понятно. Простите. Он просто… Он такой убедительный был…
— Он всегда убедительный. Это его профессиональное свойство, — я вздохнул и посмотрел на пухлежуя.
Тот сидел на полу, пузатый, довольный, и пытался дотянуться языком до шнурков на моих ботинках. Глаза светились вселенской любовью ко всему живому, и ни тени осознания, что он тут незваный, нежеланный и категорически лишний.