Александр Левин – Вечнозелёная молодость (страница 5)
А погода! Солнце во всю широту залива, лёгкий бриз, тепло, даже жарко! Старшины собрали с нас деньги на фотографирование такого ответственного момента (правда этого фото у меня так и не нашлось после).
Приглашённых было много, к некоторым солдатам приезжали даже с самой Москвы. Я зачитывал присягу из красной папки с текстом и не смотрел в неё. А взглядом искал среди приезжих: родителей, брата или сестру, ну ХОТЬ КОГО-НИБУДЬ! Я знал, что их не будет, но вдруг сюрприз, а? Вот так, р-р-раз, и не «сказамши» приехали. Ведь такое бывало! Нет, тщетно… как же грустно без родных глаз!
– Но ты же теперь солдат, терпи! – опять голос старшего брата забубнил в моей голове.
– Так они тоже! – парировал я «назидателю».
– Ну и что! Будь лучше, выносливее, ПОГРАНИЧНИК! – успокаивал меня он.
– Эх, ладно, порадуюсь за других. Гостинцы, наверное, будут. Поделятся… – согласился я.
В этот день, после прохождения парадным маршем по плацу новоиспечённых солдат, объявлялось «личное время» до 19.00. Родные и знакомые разбрелись по территории отряда в укромные уголки, на лавочки, в беседки-курилки.
Они потчевали своих «солдатиков» местными дефицитами: колбасами, тортами, фруктами, домашней выпечкой. Ароматы витали «слюнопустительные». Лишь те, к кому не приехали, сбивались в кучки и опять вспоминали «гражданку», да придумывали для неприехавших близких оправдания. Истории одна сочувственней другой. Все кивали головами, дескать, «да-а-а, в такой ситуации вообще ехать нельзя!» Вечером в Клубе показали «Офицеры». На сём торжество закончилось и начались обычные учебно-пограничные будни.
II
– Застава, подъём! – прозвучала команда дежурного.
Все резко отбросили одеяла, вскочили с кроватей, начали надевать на себя обмундирование, наматывать на ноги портянки и влезать в сапоги. Портянки не слушались, пуговицы на камуфляже путались, тугие сапоги, как назло, сопротивлялись хозяйским ногам. Ах, да, ещё и кепка форменная куда-то ночью пропала! Но проходило ровно 45 секунд, и бойцы становились в шеренгу для получения дальнейших указаний.
– Выходим во двор строится на зарядку, «торс голый» – вступал в дело старшина.
А на улице становилось прохладнее и после тёплой коечки не очень хотелось выпрыгивать в прохладный туман. «Только бы не „трёшка“ или „шестёрка“! Ну, ладно километр, а ещё бы лучше просто помахать рукам и ногами!» – так думали, наверное, все и даже старшина, да только указания капитана Камешкова мешали ему немного полениться.
И всё же мы побежали, на километр, но и на том спасибо. Потом были гимнастические упражнения. После – умывание, заправка коек, утренняя поверка.
На поверке «Камень» (капитан Камешков) был хмур. Опять ему доложили о слонявшихся без строя бойцах. Он строго оглядывал своих подчинённых и остановился на улыбающемся Косте Мурзикове. Тот пытался поменять несерьёзность своего лица, но у него никак не получалось. Кэп, оглядев его с ног до головы, всё же нашёл, что козырёк головного убора того чуть приподнят.
– Товарищ курсант, кепочку поправьте! – зло процедил он сквозь зубы, – Иначе я вам её кувалдой подправлю! – армейский довесочек от него всё же приехал. Строй дружно пытался не заржать. Но резкий и злой взгляд начальника как холодным душем поменял веселье на уныние.
«Всё, сегодня Костькино отделение будет вздрючиваться в ОЗК на стадионе» – подумал я. Однако санкций не последовало. Смилостивился наш капитан. Такое тоже случалось.
После осмотра было отрядное построение, поднятие флага, распределение по работам-занятиям. В общем шла будничная жизнь курсантов. Механизм часов крутился, винтики, то есть мы – работали исправно. Нас смазывали, выверяли, меняли, чтобы часы ни в коем случае не остановились, а в положенное время дали бой (то ли курантов, то ли огневой).
Маленьким лучиком счастья в будничные дни был наряд на станцию, которая называлась Поморская-1. Что мы там забыли? Да всё просто, туда доставлялись припасы для всего отряда, в том числе хлеб. А жрать-то хотелось на первом месяце службы, ребята, как из пулемёта! Поэтому отделение разгружающих было элитным подразделением на нашей «четвёрке» и туда хотели попасть все. Однако «залётчиков» (тех, кто провинился чем-либо) туда не допускали.
Старшим поехал наш взводный Киндык. По команде: «В машину!», – курсанты запрыгнули в кузов ГАЗ-66, или «шишиги», как её тут называли. Впервые с момента приезда сюда мы выехали за территорию отряда. Погода была хорошая, брезентовый тент снят, так что можно было крутить головами и любопытничать сколь угодно.
Дорога вела то с сопки, то в сопку, однако сама станция располагалась выше нашего отряда, который находился у берега моря. В кузове сидели и «сибиряки», и «москвичи», мазанные теперь одним миром. Вся делёжка «ты такой, а я – другой», осталась на той стороне залива Петра Великого.
Подъехав к станции, отделение спрыгнуло с машины и Киндык разрешил до подхода поездного состава сходить в станционную столовую. Вот где все оторвались!
«Боже мой, что за запах? И это пахнут дешёвые столовые котлеты, которые на „гражданке“ никто бы никогда не купил!?» А здесь я запихнул от жадности аж пять штук, на глазах у изумлённого Вовки Шигова и отделённого. Впрочем, мой дружбан Добрый и барнаулец Саня Королёв тоже от меня не отставали. Лишь Серёга Мельников, паренёк из тюменского Урая, спавший на соседней со мной койке, почти ничего не ел. На гражданке он маялся желудком, и ему не хотелось помимо физнагрузок испытывать здесь ещё и болевые ощущения.
Закинув в себя ещё и жаренную картошку, выпив неразбавленный компот, явно отяжелевшее отделение стало томиться на солнышке в ожидании поезда.
Просвистел предупреждающий сигнал подходящего электровоза, тянущего за собой смешанный состав, состоящий из почтовых, пассажирских и грузовых вагонов. Мы рассредоточились на платформе, поджидая наш, продуктовый.
Большие двери вагона отворились и на станционное покрытие выскочили два зэка в чёрной робе, вооружённые длиннющими крючьями. Раньше я никогда не видел заключённых, отбывающих свой срок. Здесь же, вдалеке от столицы нашей Родины такое сотрудничество в работе было нормой. Пахали зеки и погранцы. Удивительно!
Сидельцы лихо вытаскивали крючьями тележки с душистым хлебом. Закончив эту работу, они переместились в вагон-холодильник и начали перекидывать в наши руки картонные коробки с замороженной навагой, на которых красовалась надпись: «Для пушных зверей». И ещё несколько бараньих туш «Made in Australia», с подозрением на кенгурятину, перекочевало в нашу «шишигу».
Поезд тронулся, мы тоже запрыгнули в машину, затеснившись у бортов, и поехали дослуживать положенное. А зеки – досиживать.
Хлеб был настолько душистым, а корочки «черняшки» маняще-хрустящими, что все, втихаря от Киндыка стали тырить хлеб и тут же набивать им рот (это вам не шиповник, который с голодухи собирали Шигов с Виноградом на фланге за стрельбищем). Костян Мурзиков сиял от счастья, поглощая аппетитные кусочки, я старался не отставать от него. Кто-то запихивал хлеб в карманы «камков» про запас. Мы были объевшиеся и наивные одновременно!
По прибытию в часть нас ждала ревизия у столовой. Главный повар, с прекрасным певческим тенором, пересчитывал каждую буханку, заглядывая в накладную. Недосчитавшись пяти штук чёрного и двух батонов белого, справедливо вопросил про недостачу. Мы вертелись как ужи, кивая на свой недосчёт или на то, что зеки нам забыли доложить, пока не последовала команда от Киндыка: «Вытащить содержимое карманов!»
Повезло тому, кто свой хлеб съел. Горе-хлебовозов, запасших хлебушек, ждали разборки при всём строе в казарме.
– Что, курсанты, не наедаемся? – свирепо вопрошал старшина Бурлаковский, – может мне принести вам каждому ещё по буханке, а потом «вздрочнуть» на «шестёрке»?
На провинившихся ребят, стоящих напротив, было жалко смотреть. Они уже и не радовались, что вволю наелись и увидели мир за «системой» (периметром с колючей проволокой и контрольно-следовой полосой (КСП), окружавшей наш гарнизон). Их ещё хотели «наградить» «шестёркой», а это шесть километров марш-броска с полной боевой нагрузкой, да по сопкам, да с тяжёлым животом! Ой!
– Объедаете своих же товарищей, – уже более спокойно вторил старшине Старый. – Начальнику мы не доложим, но «залётчики» будут «синие»!
Всё, раз прозвучал такой приговор, провинившиеся «курсы» были приговорены к нарядам до посинения.
Да, такова начальная армейская жизнь! Закалка тела, закалка духа. Если на гражданке ты мог «ребятничать» и всё сходило с рук, то здесь наступило время отвечать за свои поступки и достаточно жёстко. Но, даже в казарме старшины сжалились над молоденькими солдатиками, вспоминая, видимо, свои первые недели в армии. Доложи они начальнику – три дня гауптвахты светило б однозначно!