Александр Лазков – Бессмертная партия (страница 19)

В это же время каюта Эдгара Блэкуолла

Закрыв за собой дверь, Эдгар прислонился к ней лбом. Дерево было холодным, пахло лаком и морской солью. Глаза щипало — то ли от ветра, то ли от той самой горечи, которую он так старательно прятал за маской аристократического безразличия.

— Не наши заботы, — прошептал он в пустоту. — Легко тебе говорить, Генри. Ты всегда смотрел в будущее. А я... — он провёл рукой по стене, нашарил выключатель газового рожка, и тусклый свет залил каюту, — я смотрю в прошлое. И оно всё ещё кровоточит. —

На столе лежала раскрытая книга — «История сикхов» Хари Рам Гупты, купленная в Калькутте на старом базаре. На полях были пометки, сделанные его рукой. Эдгар сел в кресло, взял книгу, перелистнул несколько страниц. В глаза бросилась фраза: «Падение Пенджаба стало не только военным поражением, но и предательством тех, кто предпочёл английское золото сикхской чести».

Он закрыл книгу и отбросил её в сторону.

— Мы не предатели, — сказал он вслух, пытаясь убедить сам себя. — Мы... просто выживаем. Как и всегда. —

Но слова Генри всё ещё жгли: «Это не наши заботы».Эдгар подошёл к иллюминатору. В мутном стекле отражалось серое небо, мутное море, пустынная гавань и его лицо: бледное, с чуть раскосыми глазами и той самой восточной тяжестью век, которую невозможно скрыть за английскими манерами.

— Наши заботы, — прошептал он уже тише, почти беззвучно. — Или не наши, Генри... но ты ещё увидишь. Все вы увидите. —

Он отвернулся от окна, задул лампу и остался сидеть в темноте. Корабль покачивало. Где—то над головой матросы перекрикивались, готовясь к швартовке. Лондон приближался. И вместе с ним приближалось нечто такое, чего ни Генри, ни сама английская корона пока не могли предвидеть.

Белгрейв—сквер, 44. Поместье «Черная Магнолия». 13 октября 1851 год.

День встречи настал, окутанный характерным для поздней осени Лондона влажным, пронизывающим холодом. Джулиан Элмвуд ступил под мрачный портал поместья «Черная Магнолия», ощущая, как привычная городская суета мгновенно стихает, сменяясь гнетущей, почти осязаемой тишиной. Воздух здесь пах холодным воском, старой пылью и чем—то неуловимо горьковатым. Лишь скрип собственных подошв по мраморным плитам холла нарушал безмолвие.

Как и в прошлый раз его встретил Гривз. Мужчина с лицом—маской и глазами, видевшими слишком много. Он молча указывал ему знакомый путь до Голубой гостиной. Здесь, в полумраке грозового неба, Джулиан остался ждать. Тишина давила на уши, одно лишь потрескивание углей в камине напоминало о времени. Волнение, тщательно скрываемое за безупречным видом, клокотало под поверхностью. Сегодня вседолжно было пройти безупречно. Он приложил максимум усилий, чтобы его внешний вид соответствовал случаю и статусу спутницы.

Классический однобортный сюртук, из темно—синей, почти ночной, плотной камвольной шерсти высочайшего качества, ниспадающий строго до колен. Идеальный крой подчеркивал его стройную фигуру: завышенная линия талии создавала элегантный V—образный торс, плечи с легким наполнением сидели безукоризненно. Бархатный воротник добавлял ноту аристократической изысканности. Вертикальные карманы с аккуратными клапанами завершали строгий силуэт.

В качестве яркого элемента Джулиан выбрал жилет. Глубокий, насыщенный бордовый бархат, как капля старого вина на фоне синевы. Он мгновенно притягивал взгляд к его лицу, выгодно оттеняя темный шоколад волос и, ставшие чуть ярче от волнения, серо—голубые глаза. Противовесом стали брюки прямого фасона, из тонкой светло—серой шерстяной фланели, создающие мягкий, но четкий контраст с темным сюртуком и насыщенным жилетом. Завершали образ белоснежный хлопок рубашки с высокой, но не душащей стойкой воротника и шелковый, темно—синий, почти сливающийся с сюртуком, галстук.

Он стоял у камина, стараясь дышать ровно, предвкушая её появление. И когда дверь бесшумно отворилась, и леди Элеонора вошла в гостиную, Джулиан застыл. Не просто остановился — он замер, на мгновение забыв, как дышать, целиком захваченный её видом.

Графиня была воплощением холодного, траурного великолепия. Платье из черного бархата, тяжелого и глухого, поглощающего свет, в безупречном крое лепило юную фигуру. Лиф облегал, как вторая кожа, с закрытым высоким воротником—стойкой, поднимающимся до самого основания шеи.

Длинные рукава плотно охватывали запястья, лишь небольшие буфы у плеч добавляли едва уловимый намек на объем. Тончайшая талия, затянутая в корсет, была подчеркнута естественно, без кричащих басок. И вдоль этой линии — яркая вспышка цвета: изысканная вышивка мельчайшим изумрудно—зеленым бисером, образующим тонкий узор листьев плюща, словно живая зелень, пробившаяся сквозь траур.

Ниже полная, ниспадающая юбка с идеально уложенными складками, по которым, эхом вторя линии талии, шел ещё один ряд изумрудного бисера. Сверху была надета короткая, до талии, бархатная пелерина, отороченная роскошным черным мехом норки, добавлявшим объема и тепла.

На голове маленький, изящный черный капот—шапочка, подчеркивавший благородные черты лица. Внутренняя отделка и завязки из темно—зеленого бархата создавали удивительную гармонию с цветом её глаз, заставляя их светиться ещё ярче во влажной полутьме гостиной.

Из аксессуаров только гагатовая брошь строгой геометрической формы, приколотая к пелерине. Серьги — миниатюрные подвески из того же камня, и неизменное кольцо. На сгибе локтя на цепочке из темных бусин висел крошечный ридикюль из черного бархата, с серебряной застежкой.

Джулиан собрался с духом, отгоняя оцепенение. Приличия превыше всего. Он сделал глубокий, безупречно отрепетированный поклон.

— Графиня Монтегю, добрый день, — легкий и насмешливый голос, сейчас звучал тихо, тепло и с искренним уважением. — Благодарю за оказанную честь сопровождать вас сегодня. —

Ее ответ был краток, вежлив и холоден, как мрамор статуи Артемиды в холле. После мужчина быстро, без суеты, накинул свое собственное темно—серое шерстяное пальто элегантного кроя и водрузил цилиндр. Затем, подойдя к ней, вежливо предложил руку, согнутую в локте: — Позвольте, графиня? —

Легкий, почти невесомый кивок. Элеонора положила кончики пальцев в тонкой лайковой перчатке ему на рукав, едва касаясь ткани. Джулиан почувствовал это прикосновение, как электрический разряд через слои шерсти и шелка. Он двинулся медленно, тщательно соизмеряя шаг с её плавной, сдержанной походкой, стараясь не нарушить царственную грацию.

На улице, у подъезда, их уже ждал экипаж. Кучер, неподвижный как изваяние, лишь слегка кивнул. Подножка была опущена. Джулиан, помня о своей роли, первым опробовал её ногой, проверив устойчивость. Затем повернулся к леди, протягивая руку: — Пожалуйста, графиня. —

Он помог девушке подняться в карету. Рука джентльмена была лишь легкой, почтительной опорой. Когда же она заняла место, он сел напротив, стараясь не нарушить пространство черного бархатного облакКогда же она заняла место, он сел напротив, стараясь не нарушить пространство черного бархатного облака[3]. Экипаж тронулся с места, мягко покачиваясь. Леди повернула голову к окну. Её профиль четко вырисовывался на фоне проплывающего серого городского пейзажа. Джулиан не решался нарушать тишину, уважая возможное желание спутницы сосредоточиться на наблюдении. Его взгляд, скользя по интерьеру кареты, невольно возвращаясь к спутнице, отмечая, как редкие лучи тусклого осеннего солнца выхватывают глубину черного бархата, мерцание норки и вспышки изумрудного бисера на талии.

Внезапно колесо наехало на камень или выбоину. Экипаж резко качнуло. Джулиан, движимый чистым инстинктом, мгновенно поднял руку, выставив её, как щит между девушкой и твердой стенкой кареты. Пальцы замерли в сантиметре от пелерины.

Изумрудные глаза медленно оторвались от окна и устремились на него. Уголки безупречно сомкнутых губ дрогнули, и на короткий миг на бледном лице расцвела улыбка. Не широкая, не открытая, но однозначно благодарнаяи теплая, несмотря на всю свою сдержанность. Её улыбка была подобна лучу солнца, неожиданно пробившемся сквозь лондонский смог, — мимолетная и ослепительная. Джулиан почувствовал, как что—то внутри отозвалось на эту улыбку тихим, счастливым эхом.

***

Атмосфера в «Изумрудном Саду» была не просто роскошной — она была натянутой, как струна дорогой цитры. Воздух, плотный от влажности и тепла, пропитан сложным букетом: дымный, почти костровый аромат лапсанг—сушонг смешивался с нежным мускатным оттенком дарджилинга и тонкими цветочными нотами редкого Белого Пиона. Шелест дорогих платьев и фраков сливался с деликатным позвякиванием фарфоровых крышечек и тихим, как жужжание улья, гулом светских бесед, полных намеков и оценок. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие витражи, играли на стеклянных витринах и полированных мраморных столах, где покоились сокровища выставки: изысканные фарфоровые чайники с кобальтовой роспись эпохи династии Цин, резные сандаловые чайницы в форме мифических зверей, безупречные образцы чайных листьев — от нежных почек до скрученных жемчужин — всё под стеклянными колпаками, будто драгоценные насекомые.

Джулиан, склонив голову, следовал за Элеонорой. Она скользила между столиков с присущей ей грацией, черное платье с изумрудной вышивкой переливалось при каждом движении.