Александр Лазков – Бессмертная партия (страница 18)

Гул машин сменился непривычной тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием углей в печурке и мерным тиканьем небольших настенных часов. Работники разошлись. В подсобке, служившей импровизированной кухней и зоной отдыха, за столом сидели двое: Джек Хопкинс и Эллен Брайт. Они мирно попивали крепкий чай из жестяных кружек, о чем—то тихо беседуя. Запах свежей газетной бумаги, свинца и чая приятно витал в воздухе. Джулиан молча подсел к ним, скинув пиджак на спинку стула. Он тяжело вздохнул и опустил голову на стол, упершись лбом в прохладную, слегка липкую от типографской краски поверхность. Тревога, что гнала его прочь, теперь сжимала виски тугой повязкой.

— Ч—чашечку ч—чая, мистер Э—элмвуд? — Эллен тут же подвинула к нему заварной чугунок и чистую, хоть и потертую кружку. Её голос, несмотря на заикание, звучал мягко и участливо. Джулиан лишь мотнул головой, не отрывая лба от стола.

— Нет, спасибо, миссис Брайт. Не хочется. —

Джек отхлебнул из своей кружки, хитро щурясь на темноволосого молодого человека поверх своей великолепной бороды, в которой все ещё оставалось несколько клочков бумаги.

— Оставь его, Эллен, — проворчал печатник голосом, привыкшим перекрывать грохот машин. — У него сейчас в башке мыслей больше, чем букв в наборе для «Таймс». И все они скачут, как блохи на сковороде. Ни чаю, ни пирожка ни влезет, пока они не угомонятся. —

Эллен отставила чугунок и посмотрела на Джулиана с тихим, материнским сочувствием, что проявлялось даже тогда, когда Джулиан допускал торопливые грамматические ошибки в своих отчетах.

— Она вам т—так сильно н—нравится? — Прямо спросила рисовальщица, без обиняков, лишь слегка смутившись от собственной смелости. Эффект был мгновенным. Джулиан дернулся на стуле, как ужаленный, широко раскрыв глаза.

— Кто?! — Вырвалось у него, прежде чем он осознал вопрос. — Графиня?! Помилуйте, мисс Брайт! Конечно, она мне нравится! Леди образована, рассудительна, благородна. Она прекрасный собеседник и ценный знакомый! — Джулиан тараторил, чувствуя, как жар разливается по щекам и шее, предательски выдавая его. — Просто предстоящее мероприятие требует определенной сосредоточенности. —

Джек не выдержал и громко, раскатисто усмехнулся прямо в свою кружку, отчего чай чуть не расплескался. Его рыжая борода колыхалась от смеха. Собеседник смерил его недовольным, почти обиженным взглядом.

— Что? — спросил печатник, отдуваясь. — Разве не забавно? Весь из себя видный джентльмен, а краснеешь, как наш Томми, когда его за кражу печенья ловят! Друг... Ха! Я столько романов написал, что мне виднее, когда между людьми проскакивают чувства. —

Джулиан сжал губы, пытаясь сохранить достоинство, но внутри всё клокотало от смеси смущения, досады и какого—то странного предвкушения, которое он отказывался признать за что—то большее, чем волнение перед интересным событием.

— Ладно, — он резко встал, подхватывая пиджак. — Пойду я. Надо... подготовиться. Проверить костюм. Освежить знания о чайных плантациях Ассама. —

— П—приятного вечера в—вам, мистер Э—элмвуд, — пожелала Эллен. Её глаза за толстыми стеклами очков светились теплом и легкой тревогой. — У—уверена, все б—будет замечательно. —

Джулиан лишь махнул им рукой на прощание, уже направляясь к выходу. За спиной он услышал ещё один сдержанный смешок Джека и вздох Эллен. Его шаги гулко отдавались в опустевшей типографии. Впереди был «Изумрудный Сад», редкие чаи, холодная красота графини Монтегю и его собственная, навязчивая мысль: «Только бы не облажаться. Только бы не сказать что—нибудь глупое...».

Судно «Восточная звезда», доки Святой Екатерины. 10 октября 1851 год.

Холодные воды Темзы хлестали в борта судна, когда «Восточная звезда» — гордость флота Блэкуоллов — медленно вползала в гавань Святой Екатерины. Небо было затянуто свинцовыми тучами, предвещая затяжной осенний дождь. Чайки с надрывными криками кружили над мачтами.

Генри Блэкуолл стоял на юте, вцепившись в поручни так, что побелели костяшки пальцев. Его лицо, с характерными сикхскими скулами и смуглой, бронзовой кожей, было бесстрастно. Только глаза — тяжелые, глубоко посаженные, под нависшими веками — выдавали напряжение. Полгода в Индии. Полгода торговли, переговоров, подкупа и порой откровенных угроз. Полгода наблюдения за тем, как рушится последнее независимое царство, которое его предки когда—то считали своей второй родиной.

— Англия… — произнес он вслух, и слово это прозвучало не как приветствие, а как приговор. Сзади послышались шаги. Легкие, почти кошачьи — Эдгар никогда не умел ходить тяжело, в отличие от старшего брата.

— Промозглая дыра, — бросил младший Блэкуолл, останавливаясь рядом. Его длинные светлые волосы, завязанные в тугой низкий хвост, трепал соленый ветер. Лицо Эдгара, также не лишенное восточных черт, но более европейское, чем у Генри, было бледным и изможденным. — Стоит ли удивляться, что они столетиями пытаются завоевать Индию? Только бы сбежать из этого холода. —

— Не кощунствуй, Эдгар, — резко оборвал его старший брат. — Мы дома. —

— Дома? — В голосе младшего зазвучала горечь. — Для кого дома? Для меня? Для тебя? Или для прадеда, который спал и видел, как его потомки станут настоящими английскими джентльменами, забывшими, чья кровь течет в их жилах? —

Генри медленно повернулся к брату. В его взгляде не было гнева — только усталость и холодная решимость.

— Я не забываю, кто мы, Эдгар. В отличие от тебя, я не позволяю прошлому затуманивать рассудок. —

— Рассудок? — Эдгар усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной. — Ты видел, что там происходит. Ты видел, что они сделали с Пенджабом. Ранджит Сингх... он объединил сикхов, создал империю, которой гордился весь Восток. А теперь? Её нет, Генри. Нет! Британские пушки смели её за два года. Два года! А последний махараджа, Далип Сингх... — голос Эдгара дрогнул, — мальчишку увезли в эту проклятую Англию, окрестили, оторвали от веры, от народа... Он даже не понимает, что потерял. —

Генри слушал, не перебивая. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Ты хочешь, чтобы я плакал? — Спросил он наконец. — Империи приходят и уходят, Эдгар. Это закон мира. Сикхская империя просуществовала полвека. Британская существует дольше. И просуществует ещё дольше. А мы... мы оказались на правильной стороне истории. —

— На правильной стороне? — Эдгар резко шагнул к брату, сокращая расстояние. Его глаза, обычно пустые и холодные, сейчас горели. — Наша прабабка была дочерью сикхского военачальника, Генри! Её отец сражался за Ранджита Сингха! А мы... мы торгуем с теми, кто уничтожил всё, ради чего жили её предки. И это, по—твоему, правильная сторона? —

— Сикхской империи больше нет, — отрезал Генри ледяным тоном. — И её не вернуть даже самыми горячими речами. Пенджаб — часть Британской Индии. Лахор управляется британским резидентом. И знаешь что, Эдгар? — Он повысил голос, впервые за весь разговор. — Пора понять, что всё это не наши заботы. —

Эдгар замер, словно получил пощёчину.

— Не наши? — переспросил он тихо, почти шепотом.

— Не наши, — повторил Генри, чеканя слово. — Несколько поколений Блэкуоллов родились в Англии. Мы служим английской короне. Наши деньги, наши корабли, наши контракты — всё это уходит на благо Британской империи. Я понимаю, Эдгар, что тебя мучает прошлое. Я понимаю, что кровь сикхов, текущая в наших жилах, напоминает о том, что когда—то мы могли бы быть другими. Но мы не другие. —

На несколько секунд между братьями повисла тишина, нарушаемая лишь криками чаек и плеском волн о борт. Эдгар медленно опустил взгляд. Его плечи, напряжённые, как струны, обмякли.

— Ты прав, — сказал он глухо. — Ты всегда прав, Генри. Поэтому первым в этот мир «Абинаси»[2]привел тебя. Поэтому отец оставил компанию тебе, а не мне. Ты умеешь смотреть правде в глаза. Я же... — он провёл рукой по лицу, словно стирая усталость, — я всё ещё вижу сны. О доме, которого уже нет. О людях, которых больше нет. О том, что могло бы быть, если бы прадед не сел на тот корабль в Пенджаб. —

— Если бы он не сел, — жёстко ответил Генри, — нас бы не было. И тебе не пришлось бы страдать от этих воспоминаний. —

— Возможно, — Эдгар поднял голову и посмотрел брату прямо в глаза. Во взгляде больше не было огня — только пустота, знакомая Генри с детства. — Но тогда я не знал бы, что такое терять то, чего никогда не имел. —

Он развернулся и направился к трапу, ведущему в каюты.

— Эдгар, — окликнул его Генри.

Младший брат остановился, но не обернулся.

— Прошу, не делай глупостей. У нас в Лондоне есть дела. В ближайшие дни нам стоит выйти в свет. Посетить несколько важных мест... Нам нужно показать себя. Отец рассчитывал на нас. —

— Отец мёртв, Генри, — тихо сказал Эдгар. — А я устал танцевать под дудку мёртвых. —

Он ушёл, оставив Генри одного на юте. Старший Блэкуолл сжал поручни с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло. Ветер донёс запах дождя и угля, смешанный с солёным дыханием моря. Лондон ждал. Дела ждали. Молодой глава чайной империи смотрел на приближающиеся доки, и единственное, что он видел — тень брата, уходящего в темноту трюма. И почему—то ему казалось, что этот разговор — лишь начало. И что Эдгар, который никогда не умел прощать, не простит ему и сегодняшних слов. Никогда.