Александр Лазков – Бессмертная партия (страница 16)

— Не понимаю, о чем вы, леди, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Голос его дрогнул, выдавая напряжение. Аптекарь попытался натянуть маску профессионального безразличия, но она трещала по швам. — Цианид? Это смертельный яд. За ним строгий учет. И почему вы решили, что это я…?

— Прекрасно понимаете, мистер Торнтон, — перебила его Элеонора. Её голос оставался ровным и в нем появилась стальная твердость. Она сделала ещё один шаг, сокращая дистанцию до минимума. Запах дешевого мыла и пота ударил ей в ноздри. — Понимаете прекрасно. Ведь вы вынашивали этот план давно. С тех самых пор, как закрыли шахты в Мидленде, что довело до петли вашего отца, — простого рабочего, которого выбросили на произвол судьбы, оставив без средств к существованию. Не так ли? —

Лицо Торнтона исказила гримаса. Все его мускулы напряглись, как струны. Он больше не пытался скрываться. Пустота в глазах сменилась мрачной, тяжелой ненавистью.

— Я доктор, — прошипел он с внезапной, сдавленной яростью, ударив кулаком по конторке так, что зазвенели склянки. — И к старым шахтам, к этим грязным финансовым рокировкам аристократов и банкиров, не имею никакого отношения! Моя работа — лечить, как в случае с мистером Фэрнсвортом. —

— Вы можетеи не иметь, — парировала Элеонора, не отводя взгляда. — Но вот ваш отец… Он имел. Его уволили, когда банк Фэрнсворта выкупил шахты у моего покойного мужа. А после из—за потопа их закрыли. Это его убило. Сначала финансово, а затем и буквально. Он повесился прямо в старом домике, не так ли? Когда понял, что потерял все, включая надежду. —

Эдгар перебил её. Голос аптекаря сорвался на крик, полный давней, невыносимой боли: — Мой отец… покончил с собой из—за глупцов, что за блеском монет забыли о людях! Он умер из—за их алчности и лжи! Они украли у него не только работу и деньги, они украли у него жизнь! При этом сами жили, как ни в чем не бывало! — Торнтон тяжело дышал. Пальцы впились в край конторки. Взгляд метнулся к полу, где в тени стоял небольшой, крепко сколоченный ящик с замком.

— И вы решили им отомстить — спросила Элеонора. — Сначала граф умер при загадочных обстоятельствах, а теперь и Фэрнсворт. —

— Месть? — Торнтон захохотал резко, горько, беззвучно, лишь плечи его тряслись. Звук был страшнее крика. — Нет, графиня! Это не месть! Это справедливость! Я всегда хотел его убить! Видеть, как жизнь покидает его так же внезапно, как надежда покинула моего отца! И свидетели… — Его голос понизился до зловещего шепота, полного безумия и решимости. Он резко выпрямился, оттолкнувшись от конторки. — …свидетели в этом мне не нужны! —

Он двинулся на нее угрожающе, стремительно, с яростью загнанного зверя, не видящего преград. Рука рванулась к Элеоноре. Девушка видела, как в его глазах горела дикая решимость. Решимость убрать и эту помеху!

В этот самый миг дверь аптеки с грохотом распахнулась, срывая жалкий колокольчик. В проеме, залитый тусклым светом уличного фонаря, стоял Джулиан Элмвуд. Он был в расстегнутом плаще, рубашка — помята, а волосы в беспорядке — видимо, бежал что есть сил. Его серо—голубые глаза, дикие от адреналина и страха за Элеонору, мгновенно оценили ситуацию: фигура Торнтона, бросающаяся вперед, и Элеонора, замершая, но не отступающая ни на шаг.

— Нет! — рявкнул Джулиан. Голос сыщика прокатился громом по тесной лавке. Он рванулся вперед, как выпущенная стрела. Не думая, действуя на чистом инстинкте и выучке, буквально впрыгнул в пространство между Элеонорой и Торнтоном.

Джулиан принял на себя весь импульс броска врача. Их тела столкнулись с глухим стуком. Сыщик, используя силу инерции Торнтона и свою собственную ловкость, резко развернул его, заломил руку за спину, применив болевой прием, с силой прижимая лицо врача к липкой поверхности конторки. Склянки и банки с грохотом полетели на пол. Торнтон зарычал, пытаясь вырваться, но Джулиан был сильнее, быстрее и яростнее в этот момент. Одним точным движением он достал из кармана брюк стальные наручники и щелкнул ими на запястьях Торнтона. Только после того, как преступник был нейтрализован Джулиан обернулся к Элеоноре. Его грудь вздымалась, а на лбу выступил пот, смешиваясь с уличной пылью. В глазах горели гнев и страх.

— Вы… вы сошли с ума?! — выдохнул он. Голос сорвался от нахлынувших эмоций. — Он мог убить вас! Я мог не успеть! Я… — Он не договорил, сжав кулаки, не в силах подобрать слова, чтобы выразить весь ужас мысли о том, что могло бы случиться.

Графиня стояла все так же прямо. Но Джулиан, приглядевшись, заметил едва уловимую дрожь в её руках, спрятанную в складках платья, и чуть более частый ритм дыхания. Испуг был, но девушка его поборола. Изумрудные глаза смотрели на мужчину. Не на схваченного Торнтона и хаос в аптеке. Только на Джулиана. И тут Элеонора расцвела нежной улыбкой. Не своей обычной, холодной, вежливой, а чистой, светлой и по—настоящему искренней. В этой улыбке было облегчение, признательность и глубокая, безоговорочная уверенность.

— Я просто решила довериться вам, мистер Элмвуд, — произнесла она тихо, и в её голосе, обычно таком ровном, прозвучала теплая, почти нежная нотка. — Знала, что вы придете. —

Джулиан замер. Вся его ярость, весь адреналин, все громкие слова застряли у него в горле. Он смотрел на эту улыбку, на эти изумрудные глаза, сиявшие теперь не холодным интеллектом, а чем—то невероятно живым, открытым. Молодой человек был абсолютно, полностью обезоружен этим внезапным проявлением доверия и теплоты от женщины, казавшейся высеченной из льда. Он мог только молчать, чувствуя, как бешено колотится его сердце, уже не от погони и схватки, а от совершенно нового, сбивающего с толку, ощущения. Тишину аптеки нарушал только тяжелый стон скованного Торнтона и запах разлитых настоек. Дело было окончено.

***

Зал суда Олд—Бейли гудел, как потревоженный улей. Воздух был спертым, пропитанным запахом пота, пыли, дешевой помады и тяжелой нервозности. На скамье подсудимых, закованный в кандалы, которые зловеще бренчали при малейшем движении, сидел Эдгар Торнтон. Его обычно бесстрастное лицо было пепельно—серым, но в глазах горел холодный, нераскаянный огонь, — огонь многолетней ненависти, наконец получившей выход.

Перед ним, на столе обвинения, лежали немые свидетели его падения: отчет типографии «Гриффин» о грубой бумаге и специфических чернилах шантажного письма про шахты, выцветшая газетная вырезка о самоубийстве группы рабочих, среди которых был и Алфред Торнтон, показания перепуганного лакея, видевшего странного мужчину снующего у служебного хода перед самым началом вечера, и, наконец, сухие, неумолимые выписки из документов о продаже шах Мидленда из жуткого затопления, любезно предоставленных леди Элеонорой Сент—Клер.

Джулиан Элмвуд стоял перед присяжными. Его голос, обычно окрашенный легкой иронией, звучал теперь с металлической четкостью, рассекая тягостную атмосферу зала. Он шаг за шагом восстанавливал картину преступления, выстроенную из осколков улик и показаний.

— Спустя много лет после инцидента с шахтами, из—за ухудшения здоровья Арчибальд Фэрнсворт нанял мистера Торнтона в качестве домашнего врача. Будучи вхожим в дом он и узнал о шантаже банкира со стороны миссис Чизхолм — прекрасная возможность, чтобы совершить месть. Идеальное прикрытие. Его собственное анонимное письмо, написанное на дешевой бумаге, грубым почерком, с угрозой раскрыть тайны Мидленда, должно было затеряться среди элегантных посланий миссис Чизхолм, сбивая следы. Что касается вечера. Пользуясь суматохой подготовки к благотворительному мероприятию, — голос Джулиана затих, заставляя зал замереть, — мистер Торнтон проник в особняк через служебный вход. Переоделся в слугу и растворился среди лакеев, тень в тени. Именно Торнтон подал напиток с ядом господину Фэрнсворту, — Джулиан сделал театральную паузу, его взгляд упал на Торнтона. — Это заняло мгновение. Легкое движение руки, прикрытое спиной другого гостя. Щепотка цианида калия — яда мгновенного действия, хорошо знакомого врачу, — попала в предназначенный, лишь одному человеку, бокал. Арчибальд Фэрнсворт выпил за свое мнимое величие и пал за свои истинные грехи. —

Когда судья спросил Торнтона, признает ли он себя виновным, в зале воцарилась гробовая тишина. Доктор поднял голову. Его губы дрогнули, не в мольбе, а в странной, жуткой усмешке. Глаза, лишенные теперь всякой профессиональной сдержанности, метнули в сторону пустого места обвинения — туда, где мысленно стоял призрак Фэрнсворта.

— Виновен? — Его голос, хриплый и тихий, тем не менее достиг каждого уголка зала. — В том, что покарал убийцу? Он сломал моего отца. Как ненужную вещь. Выбросил на свалку жизни вместе с его мечтами и честью. Он задохнулся от стыда и отчаяния, пока этот человек пил шампанское в своем золотом дворце. — Торнтон выпрямился, кандалы звякнули. — Да, я дал ему выпить его собственный яд. Яд его алчности и предательства. Он заслужил эту смерть каждой секундой своей подлой, «непотопляемой» жизни. —

Его слова, произнесенные с леденящей искренностью, повисли в воздухе. Ни возмущения, ни сочувствия — лишь тяжелое, шокированное молчание. Констебли, бледные, взяли аптекаря под руки. Торнтон не сопротивлялся. Он шел, высоко подняв голову, как человек, выполнивший долг, пусть и страшный. Звон кандалов сопровождал его шаги, пока тот не скрылся за дверью, ведущей в тюремные казематы.