Александр Лазков – Бессмертная партия (страница 14)

Элеонора сделала шаг, и половица жалобно скрипнула. Звук был громким, неестественным в этой тишине, и она вздрогнула, вжав плечи, словно ожидала окрика из темноты. «Глупо», — одёрнула она себя. — «Ты — графиня Монтегю. Ты — хозяйка этого дома. Эта комната принадлежит тебе».

Но чувство, что она здесь чужая, не проходило. Каждая вещь — от кресла с высокой спинкой, обтянутого потёртой кожей, до бронзового канделябра на полке — принадлежало ему. Носило отпечаток его привычек, его одиночества, его жизни.

Она подошла к окну, отдёрнула портьеру. Свет хлынул в комнату, выхватив из темноты лица на портретах — строгие, надменные лица предков Монтегю. Они смотрели на неё с высоты своих золочёных рам, и в их глазах читался безмолвный вопрос: «Что ты здесь делаешь, чужая?»

«Я — вдова», — мысленно ответила она. — «Имею право». Но право и чувство собственной правоты — разные вещи. Она снова ощутила тот странный, звенящий холод в груди, который появился там, на пороге. Не страх. Не горе. Что—то другое. Что—то похожее на стыд.

«Ты не оплакивала его», — напомнил внутренний голос. — «Ты не носила траур по—настоящему — только по форме. Ты носила чёрное, потому что так положено, потому что это щит от любопытных взглядов, броня от светских посягательств. Но слёз не было. Ни одной».

Это было правдой. В день похорон она стояла у могилы с сухими глазами, чувствуя, как ветер холодит щёки, как сырая земля прилипает к подолу траурного платья. Мать шептала что—то соболезнующее, но Элеонора слышала лишь отдалённые крики ворон да глухой стук комьев земли о крышку гроба.

«Он не заслужил твоих слёз», — защищала она себя. — «Он купил тебя, как вещь». Но разве она не продала себя сама? Разве не согласилась, не подписала брачный контракт, не произнесла клятву перед алтарём? Разве не смотрела в его старческие, выцветшие глаза и не думала: «Это цена свободы. Я заплачу и буду свободна?».

Она была свободна. Богата. Независима. И эта библиотека — с книгами, картами, глобусами, сейфами, спрятанными за фолиантами, — теперь принадлежала ей. Всё это принадлежало ей. И всё же. Элеонора подошла к креслу, такому же, как в её кабинете — высокое, готическое, с резными подлокотниками. Она провела пальцами по потёртой кожаной обивке, и странное тепло — не физическое, а какое—то другое — разлилось в груди.

«Он сидел здесь по вечерам. Один. С бокалом коньяка и сигарой. Он смотрел в окно и думал… о чём?». Она никогда не задавала себе этого вопроса раньше. Для неё граф был функцией — поставщиком титула и денег, временным неудобством на пути к независимости. Но сейчас, в этой комнате, пропитанной его присутствием, она вдруг поняла: он тоже был человеком. Старым, одиноким, возможно, несчастным. И она, его молодая жена, провела с ним девяносто семь дней, ни разу не спросив, что у него на душе.

«Ты не пыталась», — укоряла она себя. — «Ты просто ждала. Ждала, когда он умрёт. Или ты уйдёшь. Или что—то изменится». Она опустилась в кресло, и дерево жалобно скрипнуло под её весом. Воздух в комнате был тяжёлым, пыльным, и в каждом вздохе ощущался привкус времени — остановившегося, застывшего, словно смола, в которой навечно запечатлелась эта комната.

Элеонора подняла глаза на портрет графа, висевший среди прочих. Молодой Уильям Сент—Клер — ещё не старик, не угольный магнат, не циничный покупатель молодых невест. Просто мужчина с пронзительным взглядом и горькой складкой у губ. Таким она его не знала. Таким она его никогда не увидит.

— Прости, — мысль вырвалась сама собой, невесть откуда взявшись. Она была лёгкой, почти невесомой, но, сорвавшись с губ, повисла в воздухе, словно пылинка в луче света. Элеонора не знала, за что просит прощения. За то, что не оплакивала? За то, что не пыталась узнать? За то, что ждала его смерти, как избавления? Или за что—то другое, более глубокое, спрятанное в лабиринтах души, куда она сама боялась заглядывать? Она закрыла глаза, и перед внутренним взором внезапно всплыл Джулиан Элмвуд. Молодой сыщик с насмешливой улыбкой и острым умом. Он стал внезапным, живым пятном в обыденности её жизни. «К чему приведёт знакомство с ним? Лишь будущее покажет…»— подумала она. — «А прошлое… прошлое останется здесь. В этой комнате. С этим человеком, которого я так и не узнала».

Она открыла глаза, медленно, словно просыпаясь от долгого сна. Комната больше не казалась чужой. Своей не стала — нет, слишком много между ними стен, слишком много невысказанных обид и не прожитых вместе дней. Но уже не пугала. Девушка поднялась. Кресло жалобно скрипнуло в последний раз, словно прощаясь. Элеонора медленно прошлась вдоль стеллажей, взяла нужную и направилась к двери. На пороге она остановилась. Обернулась.«Я приду сюда ещё», — пообещала она себе. — «Когда буду готова…».

Библиотека тонула в полумраке, пыльные лучи солнца выхватывали лишь золотые корешки книг да бронзовые канделябры. В этой тишине, в этом застывшем времени было что—то умиротворяющее. Как будто граф наконец обрёл покой, которого не знал при жизни. Как будто и она сама, стоя здесь, на пороге, отпускала что—то — не его, не свою вину, а ту ледяную пустоту, что поселилась у неё в груди.

«Спи спокойно, Уильям», — мысленно произнесла она. — «Ты дал мне свободу. Дорогой ценой, но дал. И за это я всегда буду тебе благодарна». Она шагнула обратно, в свой кабинет, и плотно закрыла за собой дверь. Ключ повернулся в замке с глухим, окончательным щелчком. В кармане платья, у самого сердца, маленький ключ — теперь уже еёключ — от библиотеки покойного мужа.

Элеонора прислонилась спиной к холодной двери, закрыла глаза и глубоко вздохнула. В воздухе всё было как прежде. Но ей почему—то казалось, что вместе с привычным запахом кабинета в её лёгкие проникло что—то новое — терпкое, живое, как весенний ветер. «Ты справилась», — сказала она себе. — «Ты вошла. Ты выдержала. Теперь — дальше». Она выпрямилась, поправила кружевной воротник и плавным, бесшумным шагом направилась к своему столу, где час за часом будет погружаться в одну из самых запутанных смертей Лондона.

***

Финансовые своды, неутешительные отчеты о работе шахты, переписка по сделке купле—продажи с Фэрнсвортом... Ничего интересного! Тихое отчаяние начало подкрадываться, холодное и липкое, когда её взгляд упал на приложение — сухой, безликий список работников шахты. Уже не надеясь найти хоть что—то, она все же решила проверить его. И вдруг — одно имя. Ничем не примечательное на первый взгляд, всё поставило на свои места. Пальцы графини непроизвольно сжали край листа, оставив легкий залом на старой бумаге. В голове, с быстротой молнии, заработал отточенный механизм, соединяя разрозненные факты. Шестеренки щелкали, сцепляясь в устрашающую картину.

— Кора! — Голос Элеоноры, обычно тихий, как шелест страниц, прозвучал резко, нарушив гробовую тишину кабинета. Пожилая горничная возникла в дверях мгновенно, её немое вопрошание читалось в приподнятых бровях.

— Приготовь карету. И дорожное платье — то, что не стесняет движений. — Приказ был точен, как клинок. И когда Кора направилась исполнять, взгляд Элеоноры упал на перо и массивную хрустальную чернильницу. — Стой! — Она резко остановила удаляющуюся служанку. Пальцы схватили перо, обмакнули его в чернила. На чистом листе бумаги графиня вывела лишь одно имя.

— Передай это в контору Веббера. Сию же минуту. Через самого быстрого посыльного! —

Кора, лишь глубже склонила голову в понимании срочности, взяла записку и бесшумно растворилась в коридоре, оставив свою госпожу один на один с тревожным открытием и гулким биением собственного сердца, слишком громким в каменной тишине «Черной Магнолии».

***

Пыльные лучи заходящего солнца пробивались сквозь тяжелые, чуть занавешенные шторы в некогда роскошной, а ныне заметно обветшавшей гостиной миссис Пенелопы Чизхолм. Она могла стать последней ниточкой в этом запутанном клубке шантажа и смерти. Обедневшая светская львица сидела в глубоком бархатном кресле, цвет которого давно потускнел до неопределенного бордового, в весьма вызывающей позе — одна нога грациозно перекинута через другую, обнажая щиколотку в поношенной, но все ещё элегантной туфельке. Спина откинута, подбородок чуть приподнят в манере, говорящей о былой привычке к вниманию. На ней было платье из тонкого шелка, вероятно, из лучших времен. Ткань на локте была заметно потертой, а у ворота осталось пятнышко. От нее исходил запах дешевого и резкого парфюма, пытающегося перебить запах пыли и легкой сырости.

Джулиан, стоявший перед дамой, и бровью не повел при виде этой демонстрации. Его проницательный, холодновато—серый взгляд скользнул оценивающе, фиксируя детали: натянутую улыбку, слишком яркий румянец на щеках, нервную игру перстней на тонких пальцах. Он видел не позу, а щит.

— Миссис Чизхолм? — Голос был ровным, почти учтивым, но лишенным теплоты. Звук шагов по скрипящему паркету только что отзвучал. А женщина медленно перевела на него притворно—ленивый взгляд.

— Что вам угодно? — Голос, старательно сохранявший томные нотки, выдавал легкую хрипотцу и напряжение.

— Я занимаюсь расследованием дела о шантаже и убийстве мистера Арчибальда Фэрнсворта, — четко произнес Джулиан, не отводя глаз. — Насколько мне известно, вы с ним были… весьма близки. —