Александр Лазков – Бессмертная партия (страница 13)

Вейн жадно схватил стакан, сделал огромный глоток, морщась от горечи: — Мы… знакомы? — пробормотал он, снова пытаясь пробиться сквозь алкогольную пелену к чертам Джулиана.

— В некотором роде. Видел вас на том благотворительном вечере у Фэрнсворта. Помните? — Джулиан намеренно выдержал паузу, наблюдая за реакцией. — Вот страху нагнали! Когда он так рухнул. Прямо посреди речи. Жуткое зрелище. —

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Вейна затрясло мелкой дрожью. Он шлепнул стакан на стол так, что джин хлынул через край, растекаясь по клеенке липкой лужей. Лицо исказила гримаса — сплав страха, омерзения и внезапной, слепой ярости. Пальцы впились в край стола, костяшки побелели.

— Да и… и поделом этому лысому ханже! — вырвалось у него срывающимся, хриплым шепотом. — Поделом! Чтоб сгнил в аду! —

Джулиан изобразил искреннее, почти наивное потрясение: — Ханжа? Мистер Вейн, вы шутите? Я слышал, что сэр Арчибальд был человеком весьма щедрым. Особенно к тем, кого считал друзьями. —

Слова «щедрый» и «поддержать» подействовали, как удар хлыста. Вейн резко рванулся к Джулиану, мутные глаза внезапно загорелись озлобленным огнем.

— Щедрый?! — капли слюны брызнули на клеенку. — Этот старый мерзавец?! Да он последнюю рубашку сдерёт с голодного сироты! Я… я проигрался немного. Со всяким бывает! Решил взять у него взаймы, скромную сумму… временно. А он… — Вейн ударил кулаком по столу, заставив звякнуть стаканы. — Наотрез отказал! И это при том… при том… — голос захлебывался от пьяной обиды и негодования, — ...что именно яскрыл его мерзкий роман с этой стервой Чизхолм! А он… — Вейн закашлялся, лицо побагровело, — он просто рассмеялся мне в лицо! —

Джулиан замер. Внутри все натянулось, как тетива: «Себастьян знал о тайной связи Фэрнсворта иЧизхолм. Неужели шантажистом оказался обедневший пьяница… Но причастен ли он к убийству». Он притворно ахнул, приоткрыв рот: — Постойте, постойте! — перебил юный детектив, наклоняясь ближе. Голос стал тихим, заговорщическим. — У Фэрнсворта был роман с миссис Чизхолм?! Но он же женат!? —

Вейн кивнул с пьяной значительностью, гордясь своей осведомленностью: — Да! Какое—то время Пенелопа жила во Франции. Писала ему весьма откровенные послания! Ответы он передавал через меня. Это продолжалось несколько месяцев, прежде чем Арчибальд решил отделаться от Пенелопы. Та стала слишком требовательной. — Себастьян схватил стакан и осушил его почти наполовину.

Джулиан почувствовал, как сердце забилось чаще. Он медленно откинулся на спинку стула. В спёртом воздухе «Уголка Устрицы» теперь витал не только запах гнили и джина, но и острый, металлический привкус разгадки. Письма Фэрнсворта к Чизхолм — прекрасное средство шантажа, особенно для банкира, что демонстрировал себя примерным семьянином. Да, и вспоминая реакцию его супруги, можно утверждать, что она очень любила Фэрнсворта.

Вейн был амурным почтальоном и мог шантажировать банкира ради денег, но убить? Нет из этого опустившегося пьяницы мог получиться домашний коврик, но не убийца. Дело обрастало новыми подробностями, переходя в новую, куда более опасную фазу.

***

Последние аккорды бетховенской сонаты — резкие, как удар кинжала, сменились гулкой тишиной, поглощенной бархатными драпировками и холодным камнем стен бального зала поместья «Черная Магнолия».

Руки леди Элеоноры замерли над клавишами рояля. Тонкие пальцы, лишь мгновение назад порхавшие с бешеной энергией, теперь лежали неподвижно. Легкая испарина, несвойственная безупречному образу, серебрилась в тусклом свете.

Глаза она открыла не сразу, позволив финальной ноте раствориться в тяжелом воздухе, пахнущем воском и полынью.

Бесшумной тенью, словно материализовавшись из полумрака, к ней приблизилась Кора. На серебряном подносе лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Молча, лишь чуть склонив голову, горничная протянула его. Элеонора взяла записку. Изумрудные глаза побежали по знакомому, чуть небрежному почерку:

«Леди Элеонора Сент—Клер,В ходе расследования обстоятельств смерти мистера Фэрнсворта всплыли новые данные. Они имеют непосредственное отношение к давнему делу вашего покойного супруга, графа Монтегю, а именно — к одной из старых шах Мидленда. С вашего позволения, мне необходимо ознакомиться с сохранившимися документами по этому делу. О чём нижайше прошу вашего разрешения.С уважением,Джулиан Элмвуд.

Легкая, почти незаметная тень скользнула по лицу графини. Тонкие, темные брови на миг сблизились, образуя вертикальную морщинку. Не произнеся ни слова, она поднялась с табурета. Не смотря на резкость, движения девушки по—прежнему оставались плавными, но в них появилась новая, стальная решимость. Направляясь обратно в кабинет, она машинально стряхнула с пальцев невидимую пыль клавиш.

Войти в библиотеку покойного мужа оказалось сложнее, чем представлялось на первый взгляд. Элеонора стояла перед тяжелой дубовой дверью, запертой на ключ с того самого майского вечера — вечера, когда граф Уильям Сент—Клер задержался допоздна в кабинете, где и встретил свою погибель. С тех пор прошло полтора года. Полтора года траура и тишины, за которые она успела привыкнуть к мысли, что никогда не переступит этот порог.

Кора бесшумно вручила ей ключ — старый, с массивной бронзовой головкой в виде цветка, — и так же бесшумно удалилась, оставив хозяйку одну в полумраке кабинета. Элеонора сжимала холодный металл, и странное, почти первобытное сопротивление сковало её пальцы: «Почему так трудно? Ведь я не любила его...»

Это было правдой. Граф Монтегю — пожилой, грубоватый, привыкший покупать всё, что пожелает душа. Она стала его женой в девятнадцать, принесенная в жертву материнским амбициям и фамильным долгам. Девяносто семь дней — именно столько продлился этот союз, заключенный в мрачной тишине церкви Святого Георгия, где её мать улыбалась так, словно нашла бесценное сокровище.

И всё же останавливаться было нельзя.Элеонора поднесла ключ к замочной скважине, но рука дрогнула. В горле встал ком — сухой, колючий, мешающий дышать. Она вдруг осознала, что боится. Не того, что скрывается за дверью — книг, пыли, запаха коньяка и миндаля, въевшегося в стены. А того, что она там почувствует.

«Ты позволила ему умереть», — шепнул внутренний голос, холодный и безжалостный, как она сама. — «Ты ничего не сделала. Ты просто стояла в холле с остывшим чаем, когда его сердце остановилось».

Она зажмурилась, и перед глазами всплыла та ночь. Скрип дубовой двери кабинета. Его голос — раздражённый, доносящийся из—за порога. Закрытая дверь, отделившая её от… чего? От правды? От крика о помощи? Или от его одиночества — такого же ледяного, как её собственное?

«Я не хотела ему зла», — мысль прозвучала почти как оправдание, но перед кем? Перед мёртвым? Перед собой? Она вспомнила запах библиотеки — тот самый, что сочился из—под двери долгие месяцы. Тяжелый, сладковато—горький: выдержанный коньяк, сигарный пепел, старые кожаные переплеты и — то неуловимое, призрачное, что остаётся после ухода человека. Не душа — скорее, след души. Отпечаток привычек, одиночества, тайн.

«Ты так и не узнала его», — продолжал мучить внутренний голос. — «Ты даже не попыталась».

Но разве он пытался узнать её? Для него она была трофеем — редким, дорогим, с грацией дикой кошки и умом, который мужчина счёл вызовом своей власти. Он не спрашивал, хочет ли она быть здесь. Не интересовался, какие книги она читает, о чём мечтает, почему смотрит на зимний сад с такой тоской, словно видит в снежных сугробах отражение собственной души.

«Он дал мне независимость», — возразила она себе. — «Состояние, свободу от матери, крышу над головой, которая не скрипит под тяжестью долгов».

Да. Это было щедро. Но цена… цена эта была выложена холодным золотом, без проблеска тепла. Он купил её, как покупал шахты, особняки, антикварные безделушки. И она позволила себя купить,потому что выбора не было. Потому что мать всё равно продала бы её другому, если бы не этому старику.

Ключ в её пальцах, казалось, становился тяжелее.

«Войди. Сделай это. Что бы ты ни чувствовала — это твоя жизнь. Твоё прошлое. Ты должна его принять».

Она глубоко вдохнула — воздух кабинета пах воском, дровами и свежей бумагой. Запах «Черной Магнолии», привычный, почти родной. Ничего страшного не случится. Это просто комната. Просто книги. Просто память о человеке, который давно уже превратился в имя на гербе и цифры в банковских отчётах. И всё же, когда ключ наконец повернулся в замке, а дверь со скрипом — жалобным, как стон старого дерева — отворилась, Элеонора почувствовала, как ледяная волна накатила на неё, сжала грудь, вытеснила воздух из лёгких.

Библиотека встретила её полумраком и тишиной. Пыль веков, густая и тёплая, как шерстяное одеяло, висела в косых лучах, пробивавшихся сквозь щели в тяжёлых портьерах. Высокие книжные шкафы, встроенные в стены, вздымались к потолку, теряясь в темноте. Они были заполнены не просто книгами — целыми мирами, чужими жизнями, знаниями, которые граф коллекционировал, но едва ли читал. По крайней мере, так ей казалось.

На массивном письменном столе из чёрного дуба всё ещё лежала раскрытая записная книжка. Рядом — перо с засохшими чернилами, графин с остатками коньяка, бокал с мутным осадком на дне. Всё было так, как в тот вечер. Словно он только вышел и вот—вот вернётся. Словно время здесь остановилось.