Александр Лазков – Бессмертная партия (страница 10)

Джулиан взял их, небрежно скользнув большим пальцем по нежному кружеву. Ткань была прохладной и приятной на ощупь. От них исходил едва уловимый и сложный аромат духов. Подчиняясь порыву, мужчина вслушался в его тонкие нити: верхние ноты лаванды — чистое спокойствие и безупречный контроль, под ними, как прочный фундамент, — что—то холодное и резкое, напоминающее морозный воздух в хвойном лесу. Аромат, который был квинтэссенцией её характера. «Поместье на Белгрейв—сквер, 44», — прозвучал в голове адрес. Графиня подарила ему идеальный предлог для визита. Не просто вежливость, а необходимость вернуть забытую вещь. И блестящая возможность задать вопросы той, чей холодный взгляд видел то, что скрылось от всех остальных.

Пока он ждал появления наёмного экипажа, его мысли, отбросив усталость, лихорадочно работали, подобно шестеренкам в часовом механизме, ведь кое—что ещё не давало покоя. Эта беспочвенная тревога беспокоила даже сильнее смерти Фэрнсворта.

Внезапное письмо отца — причина сей тревоги. Генри Элмвуд —человек, чьи деловые интересы вращались вокруг шахт и заводов севера, а также связанных с ними железнодорожных и судоходных линий. Сколько Джулиан знал отца, тот никогда не проявлял интереса к благотворительности, тем более к каким—то заброшенным шахтам в глуши Мидлендса! Откуда мог возникнуть подобный негласный интерес? В добавок к этому он настойчиво направил на мероприятие именно младшего из сыновей. В то время, как рядом с ним всегда находится Джеймс. Отец прекрасно знал язвительное презрение своего непутевого отпрыска к светским раутам и пренебрежение к «играм аристократов»? Знал, что сын скорее полезет в перестрелку в Уайтчепеле, чем будет целовать руки скучающих леди. Было ли это очередной попыткой приобщить «блудного сына» к делам семьи? Или у сэра Генри была иная причина настаивать на том, чтобы тот оказался здесь в этот вечер? «Эх… Ладно, это дело только началось…» — подумал Джулиан, усаживаясь в экипаж.

***

Солнце, бледное и нерешительное, едва пробивалось сквозь лондонскую мглу, когда повозка Джулиана Элмвуда остановился у чугунных ворот дома графини Монтегю. Поместье грозно возвышалось за оградой.

Ещё сонный, после бурного вечера, молодой сыщик вскользь осматривал окружающее его убранство. Неоклассический монолит из белого камня, лишенный лепнины или статуй, лишь строгие колонны поддерживали портик. Затемненные окна отражали унылое небо с таким безразличием, что казалось, дом смотрит на мир сквозь черные очки. Миниатюрный сад мхов и камней с магнолией, густо покрытой черным лишайником, лишь усиливал ощущение ледяной, медитативной отстраненности. Воздух здесь был тихим и прохладным, пахнущим сырой землей, мхом и чем—то горьковатым — полынью, как позже вспомнил Джулиан. Контраст с копотью и гамом Флит—стрит был разительным.

Дверь гостю открыл дворецкий Гривз — фигура, возникшая бесшумно, с лицом, напоминавшим неподвижную маску. Движения его были точными и экономичными. Ливрея сидела безупречно.

— Мистер Элмвуд к графине Монтегю, — представился Джулиан, проверяя, что в кармане сюртука лежат те самые черные кружевные перчатки — его пропуск в это царство теней. Гривз кивнул. Оценивающий взгляд скользнул по гостю, будто считывая историю с поношенных, но качественных сапог.

— Проходите, сэр. Графиня ожидает вас в Голубой гостиной. —

Холл встретил его гулким эхом собственных шагов, многократно отраженным от высоких стен и каменного свода. Звук каблуков по черно—белому мрамору в строгую клетку казался неестественно громким в этой давящей тишине, словно он ступал по костям гигантской шахматной доски. Взгляд невольно притянули огромные часы, золоченые стрелки которых, словно вкопанные, указывали на 21:47. Слухи о том, что это точное время кончины прежнего владельца, внезапно показались Джулиану не просто сплетней, а зловещей констатацией факта. Молчание часов было не просто отсутствующим — оно было погребальным.

В глубокой нише, застыв в вечной готовности, стояла статуя Артемиды. Мраморный взгляд богини был устремлен в пустоту, напряженная рука сжимала лук и стрелу, нацеленную в никуда. Она казалась каменным стражем, существующим только в этом царстве теней.

Гривз, двигаясь бесшумно, провел Джулиана к высокой двустворчатой двери из темного дерева. Дворецкий, поворачиваясь, плавным жестом указал на нее: — Голубая гостиная, сэр… — произнес он глухо, так как эхо поглотили тяжелые портьеры. Ответив слуге легким кивком, Джулиан вошел внутрь.

Комната оправдывала свое название. Стены, обитые бархатом глубокого синего оттенка, как грозовое небо перед ливнем, поглощали свет. Высокие окна с тяжелыми чуть более светлыми шторами пропускали лишь рассеянные, холодные лучи. Мебель — строгие диваны и кресла из темного дерева— была расставлена с геометрической точностью. Приковывала внимание витрина с коллекцией древних стеклянных флаконов. В воздухе витал аромат: холодного воска, сушеной полыни и горьковатой сладости миндаля. В центре композиции, на низком столике, уже стоял изысканный чайный сервиз из тончайшего фарфора цвета слоновой кости.

Посреди этого царства холода и контроля сидела Леди Элеонора Сент—Клер, графиня Монтегю. Она не встала при появлении гостя, лишь подняла взгляд. На коленях у неё лежала открытая книга. Платье — глубокий траурный черный бархат, лишенный даже намека на отделку, — сливалось с тенью кресла. Оно подчеркивало смертельную бледность её кожи. Волосы цвета холодной дубовой коры с серебристыми нитями были убраны в безупречно гладкую прическу, лишь несколько мягких локонов обрамляли высокий лоб. Но главное — глаза. Изумрудно—зеленые, глубокие и пронзительные, как осколки драгоценных камней. Они изучали Джулиана с бесстрастной точностью микроскопа.

Снова сердце молодого сыщика забилось чуть быстрее. Красота этой молодой леди была подобна портрету кисти великого мастера — застывшая, безупречная и абсолютно недосягаемая.

— Мистер Элмвуд, — тишину комнаты заполнил её голос, что был нежен, как шелест шелка по мрамору. — Прошу, садитесь. —

Джулиан совершил легкий, но безупречный поклон, ощущая, как его врожденная, почти ленивая раскованность натыкается на ледяную, отполированную до блеска стену её сдержанности. Казалось, сам воздух Голубой гостиной сгущался вокруг, создавая между ними невидимый барьер. Он выбрал кресло напротив — строгое, с высокими подлокотниками из темного дерева и синей бархатной обивкой. Опускаясь, невольно отметил абсурдный контраст своей чуть помятой утренней одежды — следы уличного Лондона — с безупречной, почти музейной гармонией этого пространства. Каждая складка сюртука казалась здесь дерзким нарушением порядка.

— Леди Сент—Клер, — начал он, но голос, что обычно такой звонкий и легкий, в этой тишине прозвучал глухо. Пальцы вновь нащупали в кармане шелковистую гладь кружева. — Надеюсь, мой визит в столь ранний час не покажется вам оскорбительным? Я привез то, что по праву принадлежит вам. — Он протянул аккуратно сложенную пару черных перчаток. Ажурные кружевные манжеты мягко ниспадали. Изумрудные глаза графини скользнули по тонкому узору, задержавшись лишь на долю секунды, как на знакомом артефакте. Убедившись в целости своей вещи, она посмотрела прямо на Джулиана, встретив его взгляд. В холодной глубине женских глаз мелькнула мимолетная искра одобрения.

— Благодарю вас, мистер Элмвуд! — Каждое слово падало с кристальной ясностью. Она взяла перчатки, не удостоив их дополнительным взглядом, и положила рядом с закрытой книгой. Её пальцы — длинные, изящные, с тонкими, почти прозрачными ногтями — едва задели бархат обложки.

Серо—голубые глаза зацепились за холодный рассеянный блеск на безымянном пальце левой руки. Графиня носила золотое кольцо — простое, гладкое, но невероятно массивное. В душе Джулиана что—то болезненно дёрнулось. Она была так молода, умна, ослепительна в своей красоте, но уже заточена в золотую клетку вдовства. Порыв — дикий, иррациональный — схватить это кольцо, символ чужой власти над ней, и швырнуть в камин, едва не заставили его вскочить. Он подавил внезапное безумие, лишь крепче стиснув колено.

— Благодарю за вашу внимательность, — продолжила хозяйка дома. В её тоне появилась едва уловимая теплота вежливости. — В свете вчерашних столь волнующих событий, порой сложно уследить за такой мелочью, как перчатки. — Пауза, повисшая между ними, была наполненной, осязаемой, напряженной от взаимной игры, в которую они оба играли. Графиня первой прервала это молчание — не словом, а жестом. Её рука, всё ещё хранившая отпечаток светской невозмутимости, скользнула к серебряному заварочному чайнику, словно приглашая забыть о вчерашнем в более безопасном ритуале.

Джулиан внимательно следил, как её руки — точные, уверенные — разливали по тончайшим фарфоровым чашкам темно—янтарный чай. Крепкий аромат, с горьковатой нотой диких трав ударил в нос. Столь необычное сочетание оказалось крайне бодрящим. Приняв чашку, мужчина позволил себе откинуться в кресле и расслабить плечи с нарочитой небрежностью. Легкая, чуть вызывающая ухмылка тронула тонкие губы.

— Признаюсь, госпожа, — начал он, позволив своему голосу обрести чуть большую непринужденность, чем диктовал строгий этикет, — не только перчатки привел меня к вашему порогу в столь неудобный час. — Он сделал паузу. Внимательный взгляд скользнул по её лицу, определяя реакцию. — Хотя факт их возвращение был, безусловно, приятен. Вчера же... в том хаотичном водовороте... — он чуть наклонился вперед, интонация стала сокровеннее, — не мог не заметить, что вы заметили нечто любопытное у тела мистера Фэрнсворта. Что—то, что заставило вас остановиться. —