Александр Куланов – Зорге (страница 55)
Когда в Японию прибыл Зорге, он встретился с Вукеличем в холле гостиницы «Мэгуро», на которую «Рамзай» только что сменил чрезвычайно дорогой номер в «Санно».
Помимо предоставления квартиры для радиостанции, «Жиголо» в начале декабря выполнил еще одно чрезвычайно важное поручение Зорге: разместил в одной из газет, издававшихся в Токио на английском языке, объявление о желании приобрести японские «гравюры работы старых мастеров». Это был пароль, на который откликнулся еще один агент группы «Рамзая», прибывший 13 октября в Токио из Америки, – Мияги Ётоку, «Джо». Просьба Зорге прислать ему в Токио англоязычного японца была выполнена.
Подробности жизни Мияги Ётоку, добросовестно проработавшего в группе Зорге восемь (!) лет, стали известны только после окончания войны, когда история резидентуры «Рамзая» стала достоянием гласности. Как обычно, несмотря на все запреты на контакт с «братскими коммунистическими партиями», Мияги был завербован в Америке на почве своих симпатий к марксизму – он являлся членом японской секции американской компартии и там же стал сотрудником местной резидентуры разведывательного управления Красной армии. Но тогда, в 1930-х годах, все, что о нем было известно и Зорге, и даже Центру, исчерпывалось краткими биографическими данными: японец, хорошо говорящий по-английски, художник, много лет жил в Америке, где и был завербован. Даже агентурный псевдоним – «Джо» достался ему в наследство от партийной работы в США, под этим именем его знали калифорнийские коммунисты.
Теперь уже известно, что Мияги Ётоку родился в 1903 году в маленьком городке Наго в глухой японской провинции – на острове Окинава. Его отец в поисках работы, как и многие японцы в те годы, перебрался в США, на Западное побережье, а в 1919 году к нему переехал заболевший туберкулезом Ётоку. Смена места жительства оказалась для юноши бóльшим стрессом, чем он мог ожидать. Раздраженные наплывом монголоидных гастарбайтеров американцы ненавидели их. Те из японцев, которые успели осесть в США поколением раньше и более или менее ассимилироваться, видели в прибывающих соотечественниках конкурентов, смеялись над их неспособностью к изучению английского языка и желанием сохранить национальные традиции. Кроме того, сами по себе окинавцы даже в Японии были почти нацменьшинством из-за особенностей развития этой провинции (слишком долго поддерживавшей тесные связи с Китаем, говорившей на особом диалекте, непонятном жителям Центральной Японии) и крайне низкого уровня жизни. Молодой иммигрант из Наго вынужден был искать себя в негостеприимной среде и нашел во внутренней эмиграции: он стал художником в Сан-Диего, и художником вполне успешным. Такая работа позволяла ему держаться несколько в стороне от массовых скоплений соотечественников, занятых на калифорнийских фабриках или фермах, и хотя бы чувствовать себя в некоторой независимости и от них, и от белых американцев. Переехав со временем в Лос-Анджелес, он вместе с тремя товарищами открыл ресторан «Сова». Там стали собираться сочувствующие левым идеям японцы, так же, как и учредители ресторана, недовольные классовым и национальным неравенством, которого они никак не ожидали встретить в Америке.
В 1927 году Мияги познакомился с девушкой по имени Ямаки Тиё, и молодая парочка сняла себе квартиру в доме другой японской иммигрантки – сорокалетней Китабаяси Томо. Все вместе они вошли в состав Общества пролетарского искусства, а Мияги начал еще и выпускать собственный журнал и в рамках этого общества читать лекции по истории искусств. Вполне логично, что осенью 1931 года становившийся все ближе и ближе идеям радикального переустройства мира Мияги вступил в компартию, куда его рекомендовал коминтерновец Яно Цутому. Как часто бывает при рекрутинге, «старшие друзья» Ётоку позволили ему стать членом партии на «льготных условиях»: учитывая его прогрессирующий туберкулез, ему разрешили не посещать партийные собрания, освободили от нагрузок, которые несли другие члены партии, и даже позволили ограничиться устным, а не письменным заявлением о вступлении в компартию США. На деле все это оказалось лишь подготовкой к новой вербовке, и в 1932 году Мияги стал агентом советской военной разведки. Как и сам Зорге, как Вукелич и все остальные будущие члены советской нелегальной резидентуры в Токио, Мияги не планировал изначально работать против какой-либо конкретной страны, тем более против своей родины – Японии. Он был одержим коммунистическими идеями и надеялся лишь найти свое достойное место в рядах борцов, как ему казалось, с мировой социальной, классовой и национальной несправедливостью. Это был еще один идеалист, которого умело использовали значительно более циничные и опытные мастера тайных дел, но Мияги до конца жизни верил в дело, которому он служил, и умер, оставшись при своих убеждениях. После вербовки ему снова позволили на некоторое время расслабиться, но в сентябре 1933 года он получил приказ вернуться на родину, в Японию, уже в качестве разведчика – ненадолго, по обещанию вербовщика, всего на три месяца.
Прибывший в Йокогаму 13 октября 1933 года Мияги поверил в этот нехитрый обман. Он оставил все личные вещи в Америке, имея при себе лишь 200 обычных долларов и один необычный. Эту, последнюю, купюру он и предъявил при встрече в бюро объявлений иностранцу, якобы желавшему купить «гравюры старых мастеров»[302]. У Вукелича, а иностранцем был именно он, в бумажнике нашлась точно такая же купюра, но ее номер был на единицу больше. Они договорились о следующей встрече в Музее изобразительных искусств в Уэно, и туда с Вукеличем пришел еще один иностранец – «мистер Шмидт».
Под именем «Шмидта» выступал Рихард Зорге. В отличие от Вукелича, Мияги ему сразу понравился, и 7 января 1934 года «Рамзай» просил Центр связаться с Америкой и предупредить, что японский художник не вернется домой, в Лос-Анджелес, в ближайшее время: «Я очень рассчитываю на этого молодого человека и имею большое доверие на его надежность (так в тексте. –
Теперь оставалось найти Одзаки Хоцуми. Резидент помнил о нем, но, понимая, что и за Одзаки и, главное, за ним самим может еще тянуться «шанхайский след», пока медлил с установлением связи: «К моим старым друзьям из моего пребывания в Ш. я еще из-за некоторых происшествий в Ш. не решался пойти. Однако подготавливаю этот шаг со всей целеустремленностью и осторожностью. Джое («Джо». –
В том же письме, отправленном в Москву в январе 1934 года, Зорге впервые сообщил еще об одном интересном знакомстве: «Прикомандированный сюда на полгода полковник Отт от рейхсвера, правая рука Шлейхера, сказал мне в одном разговоре: Япония еще на сегодняшний день не имеет первоклассной армии в европейском масштабе, но она всеми силами старается стать такой армией… Он считает войну с нами совсем исключенной»[304]. Это был тот самый Отт, вслед за которым в двери кабинета Хаусхофера только недавно вошел Зорге и к которому у нашего героя имелось рекомендательное письмо от редактора «Теглихе рундшау».
Ойген Отт родился в 1889 году в Германии и после школы сразу выбрал карьеру военного. Во время Первой мировой служил в 26-й Вюртембергской дивизии, особой славы не снискал, но остался жив, а благодаря занимаемой им должности адъютанта был замечен начальством и отправлен на курсы военной разведки. Окончив их, служил в разведывательном отделе III-B германского Генштаба под командой знаменитого шефа шпионов и специалиста по России полковника Вальтера Николаи, а затем поднялся по карьерной лестнице, занимаясь вопросами внутренней и внешней политики, и стал помощником тогда еще майора Курта фон Шлейхера. В 1932 году последний ненадолго занял важнейший пост военного министра и рейхсканцлера, а Отт отвечал при нем за вопросы внутренней политики. Взлет Шлейхера и державшегося за его шинель Отта оказался недолгим: в январе 1933 года к власти пришел Гитлер, а через полтора года Шлейхер был убит. Отта от тюрьмы или смерти спасли другие его покровители в армии, отправив в почетную ссылку на ничтожную должность офицера-стажера в 3-й артиллерийский полк японской армии, дислоцировавшийся в Нагое, примерно в 350 километрах от Токио. С одной стороны, это было бегство, с другой – интересная командировка, возвращавшая Отта ко временам его службы в Генштабе, так как перед отправкой в Японию он прошел инструктаж в разведке и контрразведке рейхсвера и получил задачу детально ознакомиться с организацией японской армии. Что же касается собственного отношения к своему удалению из Берлина, то Отт, судя по всему, не был ни противником, ни сторонником Гитлера и нацистов вообще, и служба в далеком Токио давала ему возможность сохранять иллюзию внутреннего нейтралитета. Отвечая на вопрос американских следователей в 1946 году, он заметил: «Партия Гитлера частично состояла из коммунистов, частично из экстремистов. Подобные люди являлись людьми действия, поэтому я уверен, что в национал-социалистическую партию пришли члены коммунистической организации из-за их желания действовать»[305]. Так что некоторый радикализм во взглядах его нового знакомого – доктора Зорге не должен был шокировать немецкого разведчика. К тому же они оба не случайно оказались на приеме у доктора Хаусхофера, да и супруга германского офицера Хельма Тереза Отт сама в прошлом увлекалась левыми идеями, к чему ее искренне любящий муж относился снисходительно. И уж совсем неверно было бы представлять Отта в виде тупоумного болвана-служаки, которого обвел вокруг пальца советский шпион. Ойген Отт был профессиональным разведчиком, которому не хватало только аналитических знаний о стране пребывания и умения изложить их на бумаге. Это был серьезный, опаснейший противник, но Зорге оказался на голову выше в искусстве обмана. Он точно просчитал подполковника, все его сильные и слабые стороны, включая самые интимные аспекты личной жизни, и в присущем ему стиле «шпионского дзюдо» использовал в своих целях. В каких именно?