Александр Куланов – Зорге (страница 57)
Вместе с Зорге я побывал также в городах Киото, Нара и Ямада, где мы осматривали священные храмы. В поездах к нам то и дело обращались какие-то люди, пользуясь несколькими фразами на ломаном английском или немецком языках, и просили у нас визитные карточки. На вокзале в Ямада нас обступила целая группа полицейских в форме; беспрерывно кланяясь и с почтительным шипением втягивая воздух, они записали наши биографические данные…
Как-то раз один из полицейских даже попросил разрешения осмотреть наши авторучки. Позже я узнал, что японцы испытывают особый страх перед авторучками, ибо считают, что с их помощью шпионы производят фотосъемку или разного рода измерения. Постоянно велись также разговоры об инфракрасных лучах, с помощью которых якобы шпионы проделывали свои темные дела; я не знаю, какая навязчивая идея заставляла японских контрразведчиков думать, что белого шпиона всегда можно распознать по тому, что он постоянно “фотографирует сверху вниз”.
Как бы там ни было, назойливый интерес полицейских ко мне и Зорге во время наших поездок можно было считать нормой поведения по отношению к двум известным европейским журналистам. Не исключено, однако, что Зорге уже в то время в чем-то подозревали»[313].
И, наконец, свидетельство американского журналиста Гарольда О. Томпсона, работавшего в Токио параллельно с «Рамзаем»: «С 1936-го по лето 1941 года я находился в Токио в качестве корреспондента Юнайтед Пресс. Мой корпункт находился на седьмом этаже здания агентства Дэнцу. В том же коридоре располагались рабочие помещения Немецкого телеграфного агентства (ДНБ), агентств Гавас и Ассошиэйтед Пресс. Зорге часто заходил к своим коллегам из ДНБ. Я встречал его и на японских пресс-конференциях… Несмотря на наше поверхностное знакомство, Зорге мне нравился. Он был дружелюбным, отзывчивым парнем… Мне особо запомнился один случай. Японская полиция приставила к Зорге агента для постоянной слежки, как это она проделывала со многими из нас. Однажды этот агент пришел в корпункт, чтобы поболтать с моим помощником-японцем. Последний сказал мне, что полицейский агент пребывает в радостном настроении, так как Зорге попал в мотоциклетную катастрофу и в настоящее время находится в больнице Сен-Люк (госпитале Святого Луки. –
Как вообще возможно работать разведчику в таких условиях? Вопрос далеко не риторический. Более того, до прибытия Зорге в Токио в Москве обязаны были понимать, насколько это трудно. Формально в Японии существовали легальные резидентуры ИНО НКВД и Четвертого управления Штаба РККА, базировавшиеся в постпредстве СССР в Токио и дипломатических представительствах в некоторых других городах, прежде всего портах – Хакодате и Кобе, во главе которых стояли резиденты, служившие под дипломатическим прикрытием. Ныне доступные данные по организации резидентуры военной разведки в Японии по состоянию на начало 1930 года говорят о том, что ее возглавлял, разумеется, военный атташе Советского Союза в Токио (Виталий Маркович Примаков), а в состав входили 33 человека – посольские сотрудники, агенты и осведомители. После разгрома легальных резидентур в Маньчжурии в ходе конфликта на КВЖД, когда китайцы вломились в здание диппредставительств СССР, невзирая на дипломатический иммунитет, разведчикам в Японии была поставлена задача по скорейшей организации работы с нелегальных позиций. При этом выяснилось, что при общей положительной оценке деятельности военной резидентуры реальное количество агентов ограничено тремя связями, ряд контактов существует только на бумаге и в благих пожеланиях резидента и перевести такую структуру на нелегальную основу совершенно невозможно[315].
К следующему году положение несколько улучшилось, но все равно, несмотря на многочисленность бумажной шпионской рати, советской разведки в Японии скорее не было, чем наоборот. В докладе, названном «Краткие характеристики к схеме токийской резидентуры», составленном в июле 1932 года, вводится новая терминология по образцу партийного большевистского подполья («сектора» – консульства, в которые входят «ячейки» и «гнезда») и упоминается значительное количество вербовщиков, агентов и связей. И все это снова в значительной степени фикция, так как из пяти секторов два не работали совсем, от третьего за истекшее время было получено только одно донесение, от четвертого все результаты ожидались лишь в неясной перспективе, и только пятый давал более или менее регулярную и ценную информацию, хотя и там руководитель сектора находился под подозрением у японцев.
В выводах, которые Центр сделал по результатам анализа, говорилось, что:
«1) «резидентура обходится слишком дорого…
2) поступающий материал не идет по линии выполнения задания…
3) резидентура почти ничего не сделала по созданию сети на военное время.
Отсюда вытекает необходимость:
1) удешевить работу резидентуры путем улучшения качества работы и материалов;
2) заставить резидентуру строить свою сеть по объектам и по важнейшим задачам, стоящим перед резидентурой, а не идти на поводу у отдельных источников;
3) приступить к созданию сети военного времени (то есть нелегальной резидентуры. –
Что же касается резидентуры Иностранного отдела ОГПУ-НКВД, то там ситуация была значительно проще: чекисты вообще не имели ни одного постоянно работающего агента-нелегала в Японии вплоть до середины 1934 года, когда был завербован рядовой сотрудник военной жандармерии кэмпэйтай («Кротов»). Но и в отношении него имелись серьезные сомнения по поводу его возможной подставы японской контрразведкой. Зато чекист Борис Гудзь («Гинце»), служивший в то время в постпредстве СССР в Токио, не знавший языков и вынужденный разговаривать только через переводчика, сумел завербовать самого переводчика советской дипмиссии – японца, получившего псевдоним «Простак»: «Он достаточно хорошо говорил по-русски, и общаться с ним было легче, чем c “Кротовым”». Эта связь (вероятно, тоже подставная) также вскоре была утеряна[317].
Так что, когда в 1933 году Зорге прибыл в Токио, позиции советской разведки были там весьма слабы, а наших нелегальных резидентур вообще не существовало, а вот японцы действовали быстро и активно. Еще когда он жил в отеле «Санно», японским журналистом, корреспондентом информационного агентства «Дзидзи» Мицукадо Аритоми была совершена попытка его проверки. По рекомендации этого человека «Рамзай» сменил «Санно» на «Мэгуро», а потом узнал, что владелец последнего является бывшим (бывшим ли?) агентом тайной полиции. С жизнью в отелях пора было заканчивать, и Зорге снял себе отдельный дом в престижном районе Адзабу, примерно в 15 минутах езды от германского посольства и штаб-квартиры информационного агентства «Рэнго» на Гиндзе (ныне «Дэнцу», здание сохранилось), где располагались местные бюро европейских и американских периодических изданий. На этом постижимая логика выбора места для жизни Зорге заканчивается.
Дело в том, что дом для себя наш герой нашел в семи минутах ходьбы от советского полпредства и в одной – от… полицейского участка Ториидзака, по адресу Накадзака-мати (Нагасака-мати, не путать с Нагасаки!). В японском фильме «Шпион Зорге» полицейские наблюдают за квартирой разведчика в бинокль. На самом деле его дом стоял прямо напротив их окон, и необходимость в бинокле у них отсутствовала. Можно было, конечно, зашторить окна, но зачем выбирать жилье, зная, что оно может (и будет!) нелегально досматриваться полицейскими в любой момент отсутствия там хозяина, совершенно непонятно. Тем более что следить за передвижениями Зорге полицейским теперь было особенно удобно. Столь же неясна причина, по которой резидент выбрал дом поблизости от советского дипломатического представительства. Он не мог не понимать, что миссия вероятного противника, на территории которой находятся две резидентуры, приковывает к себе особое внимание и за ней ведется постоянное и непрерывное наблюдение с нескольких стационарных точек слежения. Полицейские, непрерывно кружащие вокруг нее как на карусели, оправдывали свое японское название «о-мавари-сан» – «господин, ходящий кругами». При этом, как мы знаем теперь, время от времени «Рамзай» будет вынужден поддерживать личный контакт с офицерами легальной резидентуры военной разведки, невероятно рискуя при этом нарваться на «каруселящих». И тем не менее…
Что касается самого дома, то сохранилось несколько его описаний, сделанных в основном женщинами, бывавшими там. Причем, если внимательно читать их, то возникают вопросы даже по точному расположению дома и его нумерации – то ли 30, то ли 29, то ли 31. Чаще всего называют номер 30: «Это был японский деревянный двухэтажный дом. В протоколах допроса Зорге после его ареста содержатся некоторые данные о его доме. На первом этаже находилась гостиная (12 кв. м.), столовая (около 7 кв. м.), кухня, деревянная японская ванна (офуро) и туалет, тоже японский – без унитаза. На втором этаже располагались кабинет с телефоном (12 кв. м.) и спальня (9 кв. м.). Кровать Зорге заменяла стопка японских тюфяков – футонов»[318].