Александр Куланов – Зорге (страница 54)
Еще в сентябре, только прибыв в страну, он встретился с радистом Бруно Виндтом («Бернгардтом»), и, хотя тому удалось нанять подходящую квартиру, разведчикам пришлось впервые столкнуться с тем, что испытанные в международном сеттльменте Шанхая способы легализации в Японии не работали совершенно. Виндт должен был принять облик мелкого коммерсанта, занимающегося экспортно-импортными поставками между Японией и Германией. Но в Токио нельзя было создать видимость настоящей фирмы, имея на счету лишь несколько сотен долларов, выделенных Разведывательным управлением на эти цели, и не располагая никаким опытом работы в коммерческой сфере, тем более за границей, как это и было в случае с «Бернгардтом». В его основной – тайной деятельности все оказалось столь же безрадостно, хотя Виндт и разработал программу радиосвязи с Владивостоком («Висбаденом»). Использовать ее все равно было невозможно – из-за маломощности передатчика до конца 1933 года радиосвязь наладить так и не удалось, причем сигнал «Бернгардта» не достигал не только Владивостока, но и Шанхая, хотя принимать передачи из Китая с грехом пополам Виндт мог[297].
Наступившей зимой была опробована курьерская связь с Москвой – на ближайшее время такая передача данных стала основным способом общения «Рамзая» с Центром. «Первая встреча состоялась в конце 1933-го или в начале 1934 года в Токио, – вспоминал Зорге. – Она была назначена еще в Москве, перед моей отправкой. Курьер, незнакомый со мной, прибыл из Шанхая, зная мое имя и рассчитывая на германское посольство в качестве канала для установления связи. Он позвонил в посольство и передал письмо на мое имя. Он писал, что в назначенный день я должен прийти в отель “Империал” (в дальнейшем Зорге будет всячески избегать этого отеля, зная, что там существует особенно плотное полицейское наблюдение за иностранцами. –
С технической точки зрения материалы, которые мы отправляли в Москву через курьеров, представляли из себя многочисленные ролики фотопленки… Мы туго скручивали пленку, делая ролики насколько возможно маленькими. Когда мы долго (по три-четыре месяца) не отправляли посылок, скапливалось до 25–30 роликов. После начала войны в Европе количество посылаемых нами материалов постепенно сократилось. Это объясняется тем, что мы все шире стали использовать способ передачи результатов нашей работы по радио. Особенно после начала войны Германии с СССР мы заметно уменьшили количество многословных докладов и громоздких документов и стали преимущественно сообщать важные сведения по радио.
Курьеры из Москвы доставляли главным образом деньги…»
Позже места передачи материалов и денег постарались выносить из Токио не только в Никко, до которого из японской столицы около двух часов езды на поезде, но и в соседний Китай, сообщение с которым было хорошо налажено, а японская полиция не могла действовать там так же напористо, как у себя дома. «Место, время и условия встречи согласовывались по радио. Если курьеры не знали друг друга, по радио устанавливались специальные опознавательные признаки, пароли, фразы для взаимного подтверждения. Например, встреча с курьером в одном из ресторанов Гонконга была устроена следующим образом. Курьер, прибывший из Москвы, должен был войти в ресторан в три часа с минутами, достать из своего кармана толстую длинную черную манильскую сигару и держать ее в руках, не зажигая. Наш курьер (в данном случае я), увидев этот условный знак, должен был подойти к стойке ресторана, достать из кармана по форме сильно бросающуюся в глаза курительную трубку и безуспешно попытаться ее раскурить. После этого курьер из Москвы должен был зажечь свою сигару, а я в ответ – свою трубку. Затем московский курьер должен был покинуть ресторан, а я, также выйдя из ресторана, медленно идти за ним в один из парков, где находилось место нашей встречи. Он должен был начать со слов: “Привет! Я – Катчер”, а я произнести в ответ: “Привет! Я – Густав”. После этого все должно было развиваться по плану.
Второй пример – способ, применявшийся в одной из шанхайских кофеен. В качестве условного знака при этом использовались маленькие свертки: у одного из курьеров был сверток желтого цвета, у другого – красного.
Третий способ использовался в крошечном токийском ресторанчике, куда никогда не заходят иностранцы. Курьер, как запоздавший посетитель, должен был заказать какое-нибудь специфическое японское блюдо. Человек, посланный мной, должен был завязать с ним по этому поводу разговор, спросить, сладкое ли это блюдо, и сказать, что его товарищ Пауль тоже всегда его заказывает. Московский курьер должен был ответить, что он слышал об этом блюде от своего друга Джимми. Произнеся эти заранее согласованные пароли, они должны были затем условиться о передаче материалов…»[298]
Осенью случилось еще одно очень важное событие: Зорге встретился с одним из основных агентов, ожидавших его в Токио, – «Жиголо». Под этим легкомысленным псевдонимом скрывался человек, который, не просто при первой встрече, а в первые месяцы знакомства и совместной работы, произвел не самое лучшее впечатление на его начальника. «Жиголо, к сожалению, очень большая загвоздка, – сообщал Зорге о нем в январе 1934 года в Центр. – Он очень мягкий слабосильный интеллигент, без какого-либо стержня. Его единственное значение состоит в том, что мы его квартиру… начинаем использовать как мастерскую». Мастерская, то есть пункт радиосвязи – вещь важная, но этого еще слишком мало для того, чтобы быть ценным агентом в группе «Рамзая». А потому даже полтора года спустя Зорге напишет о «Жиголо»: «Он очень разочаровал. Его положение было плохое, так как его легализация была неблагоприятная. Он также не очень был заинтересован в расширении своих связей и, таким образом, он подпал под подозрение как эмигрант. К тому же нужно прибавить его совершенную неопытность и неуверенность и, кроме всего, непревзойденное стремление к “игрушкам”. Его жена значительно сильнее…»[299]
«Жиголо» на самом деле звали Бранко Вукелич (фон Вукелич, д’Вукелич, де Вукелич), родившийся в 1904 году в Хорватии в семье немецкой еврейки и высокопоставленного сербского офицера, выслужившего дворянство. После окончания мировой войны юный Вукелич, учившийся в то время в Загребе, попал под влияние сербских националистов, а затем примкнул к не менее радикальным марксистам. В 1926 году он вместе с матерью, двумя сестрами и младшим братом Славомиром переехал в Париж, где поступил в Сорбонну на юридический факультет, но подпольной деятельности не прекратил и даже дважды арестовывался французской полицией. При этом имеются сведения, что одновременно Бранко являлся секретарем полковника Франсуа де ля Рока – правоконсервативного политика, основателя Французской социальной партии[300]. Но, как и в случае с Зорге и со многими другими горячими натурами, такой политический «микс» на рубеже 1920—1930-х годов не представлялся чем-то из ряда вон выходящим. Европа бурлила непереваренным наследием мировой войны, расцветал махровый национализм, вполне мирно уживавшийся до некоторых пор с пролетарским интернационализмом, пришедшим из Советской России, ибо последняя под его маркой нередко поддерживала все тех же националистов – лишь бы те называли своим врагом «мировой империализм». В 1930 году Вукелич женился на датчанке Эдит Олсон – девушке весьма серьезной, с характером, увлекавшейся спортом и книгами. Вскоре у них родился сын Поль (Пол), и примерно в это же время Бранко был привлечен к сотрудничеству с советской военной разведкой вслед за своим младшим братом Славко.
После долгих и безуспешных попыток руководства найти ему применение в Европе Бранко Вукелич в начале 1932 года получил приказ отправиться на нелегальную работу в Японию. Молодому, неопытному и не вполне понимающему, на что он согласился, югославу пообещали, что командировка не продлится более двух лет (обычный срок для агентов той поры), а затем он сможет исполнить свое давнее желание – заняться изучением марксизма в Москве. Бранко, неплохо фотографировавший, договорился с парижским еженедельником «Вю» о том, что будет выступать в качестве его корреспондента в Токио, а заодно получил по почте аналогичную аккредитацию от югославской газеты «Политика».
Отплыв из Марселя под самый Новый, 1933 год, в начале февраля вся семья: Эдит Олсон, маленький Поль и Бранко Вукелич – прибыла на «Желтые острова»[301]. Вукеличи сняли в Токио квартиру недалеко от императорского дворца и православного собора Воскресения Христова, что оказалось не самой хорошей идеей: Бранко был православным, как и многие русские эмигранты, также селившиеся вблизи собора – за ними особенно пристально следила токийская полиция, не без оснований увязывая их русское происхождение с возможной связью с представителями СССР.