Александр Кротов – Каменные часы (страница 22)
И она запомнила этот знак, как знамение.
В Обыденском дом отца отыскался сразу.
На лестнице, заслышав торопливые и частые шаги, Анечка обернулась и увидела маленького старого человека в голубом костюме, бежавшего вверх. К ней.
— Анна! — крикнул он взволнованно. И она, не отдавая себе отчета, сразу поняла, что старый человек в голубом — ее отец.
Не зная, как вести себя в такие минуты, и помня, что отец никогда не приезжал к ним, Анечка подала руку.
И отец поцеловал ее точно так, как она не раз видела в старомодных фильмах, прижался к ее руке щекой, и она перестала видеть себя героиней какого-то киношного сюжета, ощутив мокрые его глаза.
Ей стало неловко и стыдно, потому что он не имел на это никакого права, а сейчас хотел как бы разжалобить.
— Я тебя видел в аэропорту и узнал, только отошел автобус, — говорил отец, нетерпеливо роясь в карманах, отыскивая ключи.
— Откуда ты узнал? — спросила она.
— Еще вчера звонила Ирина Тимофеевна, — он, наконец, открыл дверь, посторонился, приглашая ее войти. — И я знал, что ты сразу поедешь ко мне.
Мать не могла вчера знать, что она уедет в Москву и — сразу же в Обыденский. Она не могла об этом знать и сегодня. Но позвонила вчера, как будто все знала наперед безошибочно.
Анечка хотела сказать о том отцу. И передумала, желая сейчас, чтобы было все так, как получилось, как если бы сама она придумала так романтически все заранее.
Отец ей был любопытен, и она забыла, как еще минуту назад подумала о нем.
Как хорошо, что она приехала!
Квартира у отца оказалась двухкомнатная. В гостиной висели настоящие картины в тяжелых резных рамах.
— Не хочешь с дороги принять душ? — спросил отец.
— Как это прекрасно — принять душ! — сказала она, совсем не чувствуя надобности в этом душе. Необходимости, едва войдя в чужую квартиру, сразу же запираться в ванной.
Очень хорошо принять душ!
Она помылась наскоро и без всякого удовольствия. Зеркало во всю стену ванной было ей неудобно и стесняло, словно кто-то постоянно подглядывал за ней, а закрыться голубой пластиковой шторкой она не догадалась. Но, одевшись, почувствовала, как ей стало легче и веселей.
«К этому дому надо привыкнуть», — подумала она и вспомнила мать, которая почему-то сюда никогда не ездила.
И робость тронула ее сердце. Сомнение. Какой-то западни она не рассмотрела. «Я еще не знаю, как живет мой отец, — сказала она шепотом себе, — я ничего не знаю. Мать никогда не говорила, почему он бросил нас давным-давно».
В зеркале она увидела свои задумчивые глаза. Ничуть не хуже, чем у какой-нибудь кинозвезды.
И она вышла к отцу розовощекой, с блестящими, ожидающими открытий и новостей, глазами, сознавая себя прекрасным и решительным человеком. И поняла, что отец уже успел ее полюбить и готов для нее сделать все-все на свете. Это она заметила тотчас по его радости, возбуждению и удовольствию ее видеть.
Стол был уже накрыт.
Пока она ела, отец все смотрел на нее и только улыбался, встречаясь с ней взглядами. Все время был наготове, едва заметив ее желание, тут же его выполнить.
Ей было хорошо. Еще никто и никогда за ней так не ухаживал.
И было непонятно, как это она могла жить где-то далеко от отца, который так любил ее и заботился о ней.
«Он просто не мог полюбить, потому что не видел и не знал меня», — решила она, стараясь не отпустить от себя такую нужную ей радость и тем самым заглушить свою печаль и боль.
Она вопросительно посмотрела на отца. И он кивнул головой, словно говорил: «Да, да. Так оно и есть».
Анечка хотела и начинала любить отца. Так долго его не было! Даже не верилось, что перед ней сидел и ухаживал за нею ее родной отец.
Свою улыбку она узнавала в его улыбке, в особом движении губ, когда он оживлялся или становился задумчив, серьезен. Узнавала свои глаза, привычку еще с детства как бы невзначай потирать правую бровь, при этом чуть скашивая в сторону глаза.
Утром следующего дня Анечка увидела на кресле, рядом с диваном, на котором спала, этюдник, подрамник, краски, холсты.
Анечка обрадовалась.
Потом испугалась.
Быстренько все рассмотрела.
И снова легла в постель, словно уже болела не первый день и надо было обязательно лежать, чтобы выздороветь, дождаться момента, когда станет дозволено выйти на солнышко и преодолеть первое сладкое головокружение, свою памятную неуверенность, отчаянную робость и волнение.
Отец ушел на завод, где работал начальником АХО.
Она позавтракала. Прочитала невнимательно в десятый раз бодрую записку, думая про кисти, их так хотелось взять в руки.
Анечка посмотрела в зеркало.
Оранжево-золотистый цвет отразился от ее глаз.
Она смешала краски и положила этот цвет на холст, загрунтованный и готовый к работе.
Анечка очень живо увидела материнское лицо и принялась его писать. Мать смотрела беспокойно, прищурившись, как будто все вглядывалась в даль, куда она уходила.
«Я не ухожу, — сказала она, — мне больно, что я уехала, что я здесь, что хочу и не могу назвать отца своего отцом. Мне плохо, мама. Горько. Тяжело. И все потому, что у отца мне стало хорошо и спокойно. Он же ведь бросил нас! Бросил, мама! Я этого не забыла и не могу забыть!
Но у тебя немножечко другие должны быть глаза.
Не такие грустные и безнадежные.
От таких быстро устаешь.
Не надо смотреть тоскливо. Вечно несчастные глаза нельзя любить. Они мучают и не дают отдохнуть. Помнишь, как ты улыбалась, когда я уезжала в Пермь? Еще немного повернись, ведь ты меня тоже видишь за горизонтом, как и я тебя».
Стенные часы пробили, и она их не услышала.
Потом часы отзванивали много раз.
И неожиданно вспыхнул яркий, ослепительный свет в комнате, где она работала. Темными пятнами раздвоились все предметы, закружилась по кругу мебель. Затем Анечка увидела отца и впервые вспомнила, что зовут его Андрей Петрович. Увидела за окном темень в бусинках далеких звезд.
— Не надо. Ничего не надо, — сказала она раздраженно от хлынувшей в ее тело усталости и нетерпения работать дальше, — зачем ты мне помешал? Теперь я забыла, что мне надо делать. Все лицо забыла.
— Уже поздно, — сказал отец осторожно, — я думал, ты куда-то ушла, так было тихо, мрачно и тяжело в квартире.
Анечка оттеснила его в коридор.
Андрей Петрович вышел на кухню и взволнованно закурил. «Как хорош тихий погожий вечер! — повторял он непрестанно. — Как хорош вечер!»
Эти глупые слова текли в голове непрерывной магнитофонной лентой. Было такое чувство сокрушительной силы в руках, что он боялся прикасаться к чему бы то ни было.
«Что же это такое?» — спрашивал он себя, и ему хотелось запеть во весь голос, крикнуть от счастья.
Его девочка рисует!
Как хорош тихий погожий вечер!
Нужно было идти на почту и отбить телеграмму Ирине Тимофеевне. Расчет его оказался верным.
И опять в голове заработала магнитофонная лента, говорившая на этот раз без конца текст телеграммы: «Аня рисует. У нее взрывчатая, впечатлительная душа истинного художника. Пусть живет у меня. Подробности отпишу».
Андрей Петрович съездил на почту. Нарвал, как мальчишка, с клумбы во дворе георгинов с тяжелыми бархатными головами. До рассвета просидел на кухне в каком-то блаженно-мечтательном состоянии, не решаясь зайти к дочери, ее потревожить, и все же нелепо ожидая, что его позовут хотя в благодарность за такие подарки. Не выдержал и постучал.
Не услышав ответа, осторожно вошел.
И увидел — дочь спит на диване, подогнув под себя ноги, держа, как земной шар, ладонями свое лицо.
Никогда он не видел, чтобы так неловко и так странно спали люди, и при том так глубоко и счастливо. Разве мыслимо так улечься спать человеку?
И, думая так, Андрей Петрович испытывал восторженное преклонение перед дочерью, которая так умела спать.