Александр Кротов – Каменные часы (страница 21)
— У вас, Войтов, есть что добавить к мнению майора Васильева? — официально спрашивает Неведов лейтенанта.
— Почему повесть названа «Версия…»? Взято такое избитое название?..
— Ну, во-первых, потому, что совершенно далек от работы милиции и уголовного розыска. Это версия о том, как они работают. Версия среднестатистического человека. Его представления о людях, что выковывали в сознании литература и искусство, а затем были переплавлены, трансформированы личным небольшим опытом общения с людьми.
Во-вторых, «Версия…» — детектив, но не повесть о сотрудниках уголовного розыска, версия расследования преступлений, которых никто и никогда не совершал, и, естественно, никто и никогда и не расследовал, как это принято по заведенному правосудием порядку. Наконец, это — версия об отверженных людях, не умеющих ценить собственную свободу и распоряжаться ею во благо себе и другим, о тех, кто стал для окружающих опасными паразитами.
— И все-таки повесть не закончена, — заметил Неведов, — точка еще не поставлена. Из вашей рукописи как бы изъяты сцены краж в Новосибирске, Риге, Ленинграде. Есть только упоминание о них…
— Разве обязательно изображать технологию преступления? — возразил я, и Неведов с улыбкой согласился.
— Тем более что на самом деле их не было, — сказал он. — Пусть уж лучше они существуют в детективе, а не в жизни. Ведь хорошие детективы пишутся для того, чтобы на земле меньше происходило преступлений, заставляя нас задуматься об отношении друг к другу.
Закипел самовар. Войтов закрыл блокнот. Неведов принялся заваривать чай.
Сбитнев и Иванов стащили Каленого в нижнем белье с подоконника. Высадить двойную раму он не успел, отчаянно кусался и визжал. Ему надели наручники, заставили одеться и отвели в машину.
Капитан Неведов остался для производства обыска.
Ольга Андреевна Ронжина стояла посреди комнаты и, вся оцепенев, смотрела, как незнакомые люди переворачивают квартиру вверх дном. Они ее, казалось, не замечали. Им некогда было заниматься сломанной входной дверью, ее просто отставили в сторону в коридоре, и ноги Ольги Андреевны обдавало ледяным холодом.
ОБЪЯСНЕНИЕ В ЛЮБВИ
Рассказ
Анечке Беловой срочно понадобилось уйти.
Убежать.
Исчезнуть.
Раствориться.
— Я отойду на несколько минут. Ах, я совсем забыла!
Ее никто не спрашивал, но она говорила со стыдом и отчаяньем:
— На несколько минут…
Неуверенность нарастала лавиной, ожесточив обычно подвижное ее лицо судорожным спокойствием.
Все рисуют акварельными и масляными красками. А она хаты, лес, стога, небо — черным пером. И тучу, и солнце, и луну — черным. Черным. Черным.
Черным по белому.
Нельзя так рисовать.
— Я отойду на несколько минут, — говорила она, но каждый встречный, казалось, знал, что она ни на что не годная девчонка, возомнившая себя художницей.
Это была самая настоящая паника.
Так и не отдала ничего Анечка на конкурс в художественное училище. Во дворе порвала все в клочья.
Вихрем бежала по городу Перми на вокзал.
Ее подхватили и несли такие горькие рыдания, что невозможно было остановиться и передохнуть.
Анечка не помнила, как вернулась домой.
Долго и потерянно стояла на крыльце.
Равнодушно молчала деревенская улица.
И слезы обожгли глаза, едва заслышались материнские шаги.
Анечка торопливо прошла в горницу, оставив на терраске туфли. Мать протерла их фланелевой тряпочкой, положила в полиэтиленовый пакет, убрала в шкаф. Принесла молоко, хлеб. Села рядом и ни о чем не спросила, задумалась.
Анечка не смела на нее взглянуть, заговорить.
Мать погладила ее по голове, словно в утешенье. Вздохнула и ушла к себе в комнату.
Анечка так и замерла, всхлипнула, сдерживая слезы, быстро разделась и легла. Где-то в ночи загудела машина. И она вспомнила, как мчалась в попутке по шоссе и цветными метеоритами мимо свистели встречные, как метался свет по рябым от дождя лужам, пока фары не превратились в огненные глаза чудовища, и она побежала от них по коридору художественного училища, все натыкаясь на тупики, не могла найти выход и спастись.
Тогда и прыгнула в окно. Ветер сделал из ее кофточки крылья. И она летела в ярых лучах солнца под ливневым и грибным дождем до самого Левшино, где удалось ей сесть на попутку.
Анечка сразу забоялась и пожалела, что села именно в эту машину. Шофер мрачно молчал, не спрашивал ни о чем, даже куда ей ехать не спросил. Она готова была выпрыгнуть на ходу, так велик был ее ужас, но чувствовала, что какая-то тайна должна была вот-вот открыться.
Анечка сквозь силу улыбнулась, обмирая от мучительной тревоги.
— Я твой отец, — сказал тихо и неожиданно шофер. И Анечка в испуге глянула на него.
— Я твой отец!
В этот раз она почти успела рассмотреть печальные и тоскующие его глаза прежде, чем распахнуть дверцу и исчезнуть во тьме, цепенея от собственного крика.
Она нескончаемо долго падала в бездну, бессмысленно крича и ломая руки. Но лицо ее во сне не отразило переживаний. Оно было спокойно, только брови круто сошлись, обозначив вполне ясную черту душевной муки.
Проснувшись, Анечка тотчас вспомнила, что ее жалеют и поэтому ни о чем не спрашивают. И она стала собираться в дорогу.
Мать неслышно вошла и увидела раскрытый чемодан на полу. Кипу разорванных и смятых рисунков. И Анечка всю тяжесть своего горя узнала в материнском сострадании, когда встретились их глаза.
В тот день Анечка никуда не уехала.
Ночью много раз она просыпалась и слышала, как мать говорила во сне. Наверное, она давно так привыкла говорить, и никто за ней этого не замечал.
Анечка вздрогнула, услышав: «Может, проведаешь отца? Он совсем теперь лысый и маленький на фотографии. Нельзя такое представить — совсем похож на совенка».
Фиолетовой слюдой мерцали окна в доме, когда мать и дочь сели завтракать и поговорить напоследок.
Надо было запомнить друг друга в этот рассветный час. Быть может, навсегда запомнить свое чувство возрастающей любви и тоски, что накопилось, пока они жили вместе, а теперь так пронзительно в них заговорило. И оно давало возможность понимать без слов думы каждого, ни в чем не упрекать, только слышать друг друга, чтобы уметь потом себе объяснить жизнь другого в одиночестве.
Прощание для них стало ожиданием разлуки.
Мать и дочь встали из-за стола одновременно. И протянули навстречу руки. И обнялись.
Большое тело матери снова ощутило дочь хрупкой и беззащитной, напомнив ей себя, когда она, такая тоненькая, родила ее и легонечко обнимала лежавшую рядом. И гудела, переполненная жизненной силой, грудь.
Снова мать на миг почувствовала такую силу.
Поцелуй дочери отнял ее.
И она опять сделалась старой и уставшей женщиной, которую покидали, а она все еще не успела к этому приготовиться.
Тогда мать вспомнила про деньги, что собиралась дать дочери, когда ей будет нужна еще минута, чтобы дочь не ушла, побыла эту минуту с ней, если не в силах продлить эту минуту ее любовь и страдание.
— Может, отца наведаешь, простишь и поживете вместе? Теперь к нам просится. Посмотришь, какой у тебя отец? — сказала она и перекрестила дочь. Проводила до калитки и дальше не пошла. Прикрыла ладонью глаза и смотрела ей вслед, что-то говорила не совсем ясное и далекое, как прошлой ночью во сне.
Но Анечка торопилась и не разобрала слов.
На аэровокзале Анечка вспомнила московский адрес, и, ни секунды не раздумывая, взяла билет на Москву. Там, в Обыденском переулке, жил ее отец, похожий на совенка. Ее отец, которого она не знает и не видела никогда.
Самолет долго набирал высоту, потом повис в пространстве, казалось, без движения. И странно было совсем не чувствовать скорости полета, эту тысячу километров в час, тогда как в попутке у нее захватывало дух, снарядами свистели мимо встречные.
Там, на земле, скорость была другой. Но она могла ее там почувствовать и потому понять. Здесь же не поняла — летит или не летит, да и куда летит? И очутилась за сотни километров от дома.
В окно «Икаруса» Анечка увидела московский пригород, потом пошла сама Москва. Долго кружилась и плыла, пока не остановился автобус.
Анечка перевела часы на московское время.
Она улетела в десять утра и прилетела в десять утра. И выходило, что полет в самом деле был неподвижен даже во времени, представлялся обманом и игрой часовых поясов. Но этот обман и был-то как раз знаком тайны движения.