Александр Кротов – Каменные часы (страница 24)

И я, и Ирина Тимофеевна с трудом удерживали слезы. Любовались друг другом, как можно любоваться, когда знаешь, что больше не увидишь родного, самого дорогого тебе человека.

Мы были самыми родными.

Самыми дорогими.

Родней и выше для каждого из нас не было никого.

И все же мы расставались, вспоминая все сначала. Любили снова в эти минуты, как в первые дни встречи. И снова разочаровывались, старались скорее расстаться.

Но поезд не шел.

После очередного объявления он опять опаздывал. И мы с трудом и облегчением переводили дыхание, потому что любили мы друг друга в те мгновения сильно, нетерпеливо, страстно. Тосковали и скорбели, были несчастны разлукой, которая еще не наступила, но неотвратимо близилась и давала нам силы так любить.

И все-таки мы уже знали свое будущее.

И оба отвергли его, не понимая, как сделать его настоящим, иным, чем оно было. Нужны были время, новые мучительные ночи и тяжелые слезы. Как-то мы сами должны были измениться, чтобы у нас появилось будущее, а с ним и настоящее. Мы оба понимали это, когда любили друг друга сильно. Как в последний раз.

Еще на минуту задержись поезд, и мы вернулись бы и стали жить вместе. Так мне очень долго казалось потом. Но поезд пришел, и святая минута прошла.

Началась посадка. Лихорадочная суета с вещами, во, страстно. Тосковали и скорбели, были несчастны разные стороны. Ирина Тимофеевна шла рядом с сердитым, окаменевшим лицом.

Так закончился наш самый долгий разговор.

Оставалось только втиснуть вещи под лавку, постоять молча в растерянности, мрачном недоумении, как опешил я и не нашелся с этим несчастным пакетом, глядя на брызнувшие на платформу яблоки, слыша, как они хрустели под каблуками. Я думал об этом в купе, а у Ирины Тимофеевны были все те же сердитые и страдающие глаза.

Она догнала меня, когда я уже вышел в тамбур.

Это была еще одна минута, когда я мог выйти с ней. Она этого хотела и осталась бы со мною. Я бросился за вещами. Тут вцепился в меня проводник:

— Товарищ, ви останетесь! Бистренько, бистренько!

Поезд дернуло. Я протиснулся в купе. Вернулся, да поезд уже набирал ход. Я отнес вещи назад. И спрыгнул. Упал, сильно ушиб ногу и только тогда сообразил, что мог спокойно сойти с Ириной Тимофеевной на первой же остановке, вернуться назад.

И она бы вернулась со мной, уже примерялась прыгнуть, но опомнилась, что тяжелая. И потом моей растерянности не простила, того, что думал я, когда прыгал с поезда, только о себе. И о ней забыл. Бросил с будущим ребенком, прыгнув под откос.

И все же я знал, что если бы со мной произошло несчастье или заслабел бы окончательно, стал бы пить, опускаться, она приехала бы с вами, с тобой и Юркой, чтобы спасти меня…

Весь месяц Анечка с упоением рисовала. И с каждым днем меркло лицо у Андрея Петровича, все равнодушней и холодней становились его ежедневные похвалы. Печальное недоумение прорезало у него тревожной морщинкой лоб. А однажды, сходив за почтой, поймал он себя на том, что смотрит в зеркало теми же замерзшими глазами, как некогда на него смотрела Ирина Тимофеевна.

Неужели бездарная девочка ему не нужна?

— Анна, тебе письмо! — крикнул он бодро.

— Тогда читай первым, — откликнулась Анечка из ванной, — только громко, чтобы и я слышала.

— Это от Юрки, — сказал отец.

Она вышла к нему, торопливо вытирая руки полотенцем, и взяла конверт.

Юрка писал ей из армии:

«Я до сих пор не могу понять, как ты решилась приехать к чужому человеку (отцу), остаться у него жить и писать мне, что он для нас все равно отец и его надо жалеть. А он нас жалел? Он же бросил нас! Неужели ты забыла? Он бросил, и мы за это страдали, были несчастными хуже нищих. До сих пор ничего не остыло. Никогда не остынет. Ты вспомни, как мы жили, пока я не пошел работать. Первое свое платье вспомни, мать вспомни. Такое нельзя прощать!..»

Анечка сразу же села писать ответ. Горячие и нежные слова любви к брату мешали думать отчетливо. Она попыталась написать, что же произошло. И поняла, что нет таких слов. А Юрка и отец потеряны друг для друга навсегда.

СВЕТЛАНА

Рассказ

Бухов был готов к этой встрече и все же растерялся, когда открыл дверь, неловко посторонился и не решился поцеловать Светлану. Он хотел ей помочь снять мокрый плащ (на улице моросил осенний знобящий дождь), но она отпрянула от него, сказала срывающимся шепотом:

— Я сама, Коля…

— Да ты дрожишь, как осиновый лист! — робко заметил Бухов, у него вышло тоже шепотом, будто они были в квартире не одни и боялись, что их услышат. Он вспомнил в который раз за сегодняшний день, что Светлана замужем, и поморщился от вспыхнувшей боли.

— Только не подходи ко мне, — скинув плащ, ответила она, и улыбка у нее получилась жалкой.

Бухов смущенно кашлянул.

— Ну, Коленька, милый, не сердись! — она поднялась на носки, потянулась к нему гибким телом и поцеловала в губы. — Я так хотела тебя видеть! — Глаза у нее блеснули, и она вытерла их платком.

Бухов помрачнел. Эти неожиданные и такие стремительные слезы сбили все настроение. Успокаивая ее, он погладил Светлану по голове. А она так и приникла вся к нему. И эта доверчивость и незащищенность тронули его.

Все-таки Бухов любил, и на короткий миг не сумел разлюбить Светлану, и она снова его подчинила, когда, казалось, он избавился от ее власти, решив быть сегодня с ней грубым и настойчивым мужчиной.

Она не позволила ему быть таким, и он покорился.

Бухов обнял ее за плечи и повел в комнату.

— Ты молодец, — сказала благодарно она и потерлась щекой о его ладонь.

Он усадил Светлану за стол, сел напротив, открыл бутылку коньяка и налил в маленькие рюмки.

— У тебя уютно, — она внимательно оглядела все вокруг и пригубила вино.

— Нормально, — сказал Бухов и покраснел, потому что мебель в его однокомнатной квартире стояла все та же, что и десять лет назад в коммуналке, когда он познакомился со Светланой. Только стулья заменил да купил два кресла на колесиках.

Он никогда не стыдился, что жил скромно, но сейчас ему стало неловко. Он видел: она даже обиделась за него.

Не в вещах же дело, думал Бухов, рассеянно глядя на свои массивные и грубые ладони и не зная, с чего начинать разговор. Не выходило из головы, что Светлана хотела разводиться с мужем и вскоре он мог на ней жениться.

Бухов выпил коньяк, поперхнулся — он очень редко пил — и виновато посмотрел на Светлану. Она улыбнулась, и у него отлегло: нет, все же он ей нравится — так читается по глазам. И нравился всегда.

— Я очень ждал этой встречи, — сказал он и коснулся ее маленькой руки. Она ее не отняла, а лицо вспыхнуло, и загорелись кончики ушей.

— Я хотела с тобой поговорить, — Светлана зябко повела плечами и налила вино в рюмки, — О Вадиме… — с трудом договорила она.

— О Вадиме? — растерялся Бухов. («При чем здесь Вадим, — хотел сказать он, — когда ты любишь меня, а я много лет прожил в одиночестве из-за этого и не понимаю, как это могло случиться».) — О Вадиме? — повторил он, скучно произнося имя ее мужа. — С ним что-нибудь случилось? — Бухов видел, что не об этом говорили ее глаза, в них светилась любовь к нему, и она тоже не могла ее по своему желанию ни погасить, ни скрыть от него, но Вадим мешал ей дать волю своему чувству.

— Он пьет, — сказала Светлана, и ее тонкое, выразительное и прекрасное лицо сделалось некрасивым и обиженным. Она смахнула быстро слезы и, встретившись с ним взглядом, печально и обреченно улыбнулась.

Бухов угрюмо кивнул, светлые глаза его сузились, стул страдальчески заскрипел под ним. «Как бы там ни было, а Вадим — ее муж, — подумал он. — Муж. И поэтому Светлана никак не решится бросить его».

…Муж.

Бухов отпустил ее руку.

— Включил бы музыку, — тихо попросила она, мгновенно поняв его состояние, — хочешь, будем только веселиться, и больше ничего я грустного не скажу? Я постараюсь…

Хмурое лицо Бухова посветлело.

В конце концов Светлана разводится. Он перемотал пленку в магнитофоне и включил танго.

— Ты так и не разлюбил меня, — сказала она, когда Бухов церемонно пригласил ее танцевать.

— Да, — глухо ответил он, стараясь не встречаться с ней взглядом, — и ты это прекрасно знаешь.

Он боялся ее обидеть, боялся — она увидит в его глазах не любовь, а одну страсть, и свидание, в котором должна была наконец-то решиться его судьба, будет испорчено.

Чувствуя, что плохо владеет собой, Бухов извинился и ушел в ванную комнату, намочил затылок одеколоном. Затем, пустив воду на полную мощь, закурил, прикладывая мокрую руку к горячему лбу.

— Коля! — позвала она его (голос ее был ровен и спокоен). — Где ты прячешь телефон? Я хочу позвонить домой.

— Сейчас! — откликнулся он (телефон был заперт в платяном шкафу). — Сейчас…

— Ты чего ходишь на цыпочках, разве так можно? — упрекнула она. Глаза ее были серьезны и печальны. Светлана сидела в кресле и ела шоколад. Серебряная фольга, как показалось Бухову, словно живая рвалась под ее пальцами и тихонечко плакала-звенела.

Он достал телефон, подключил в сеть и подал ей аппарат.

— Можешь звонить.