Александр Крейцер – Дерево апостола Луки (страница 6)
Снисходительно слушала этот грохот и крики богиня с огромной грудью, скрученная из ветвей, соломы и белой ткани. Благоговейно внимали древним заклинаниями воины с луками и копьями. А слева от шеренги стоял высокий седой старик в белой рубахе и меховом плаще на плечах. Берестяной узорчатый ободок прижал к вискам пряди длинных волос. В руках кантеле. Даже пальцы ещё лежат на струнах, недавно замолкнувших.
А пели эти струны о той лодке с сосновыми вёслами и еловым рулём, которую построили сказитель Вяйнёмейнен и кузнец Ильмаринен. И поплыли они на поиски упавшего на землю огня… по Неве-реке, вокруг мысочка…[12] на котором много лет спустя вырастет Спасский погост. А ещё много лет спустя – Смольный собор…
А у подножия шеста с белой богиней корчился на земле связанный по рукам и ногам человек в разодранной чёрной рясе и стонал сквозь крики шамана и грохот бубна:
– Ваш я, ваш… Вспомните… Вы знаете и мать мою, и отца моего, торговца. Увёз он меня с обозом в Новгород, но напали на нас разбойники… Убили отца… А я убежал…
– И куда прибежал?.. Туда, где кресту кланяются? Где прадедов и праматерей забыли? – гулкий голос сказителя легко заглушил и грохот бубна, и визги шамана.
– Мал я был! – отчаянно крикнул связанный. – Подобрали монахи… вырастили… скитался по монастырям… А в пустыни, в Троицко-Преображенской, батюшка Александр… Он вепс!.. Вепс он… Наш…
– Полно слушать его!.. – прохрипел самый старый из воинов. – Недосуг нам. В бой пора, враги уж недалече.
Он вытащил из-за пазухи серебряный сосуд на тонкой ножке, тонко разубранный зернью и сканью.
– Нашёл на его ладье. Дорогая вещь. Прими, старец, за труды. Да поможет нам великая матерь Ильматар!
И полетел священный евхаристический сосуд в дрожащие от возбуждения руки шамана. Громкий вопль прокатился по поляне и растаял в тёмной чаще. Началось действо.
Живо разломали воины дубовую ладью монаха. По при-казу шамана сколотили наскоро из двух дубовых досок огромный крест и вкопали его в землю меж корявой елью и тряпичной богиней на шесте.
– Ну что, монах. Приплыл ты к нам на своей деревянной посудине, чтобы сказки рассказывать? Чтобы наших богов хулить? – хохотал, кривя рот, шаман. – А вот и распнём тебя, как распяли твоего Бога, во славу нашей матери Ильматар!..
И полилась кровь жертвы в драгоценный серебряный сосуд. А чтобы не пропала даром жертвенная кровь, подставили ещё и синюю глиняную миску…
Было уже совсем светло. Тёмный короткий декабрьский день. Давно уже затихла во дворе банка из-под пива. Чинно удалился Батон со своей дамой.
Что за кровавая история сложилась? Зачем она? Даже думать об этом не хочется. Хотя… если вдруг зальёт мученика на кресте свет небесный… и… распрямится скорченная ёлка, вытянется к небу и станет… Александровской колонной…
А богиня из веток и тряпок станет…
Нет! Батон, это ты мне что-то странное подсказываешь? Не нужно всего этого в романе.
И Борис разорвал пополам ещё несколько листов блокнота. Ещё пополам?
Хотя…
Отец Троицко-Преображенского монастыря Александр Свирский – вепс…
Современник его иконописец Дионисий…
У которого учился когда-то Андрей Рублёв…
Оставить?
Борис рассмотрел разорванные листы. Батон… На одном обрывке «Ба», на другом обрывке «тон». Ба-Тон. Вполне годится для зала Древнего Египта, который сторожил когда-то кот Вася.
Через несколько дней Борис прочитал на доске объявлений в служебном коридоре следующее:
– Умер? – сокрушались сослуживцы. – Да дверью его прищемило! Кто сделал? Кто этот гад?
Искали. Дознавались. Строили версии. Но никто не сознался.
А Борис рассматривал два клочка из блокнота: на одном – «Ба», на другом – «тон». Почему не лилась кровь, когда он разрывал пополам этот лист?
Потом был какой-то большой церковный праздник. До Эрмитажа с колокольни Петропавловского собора через Неву доносился радостный перезвон колоколов. Борис вспомнил фламандскую картину с сельским гуляньем и двойником Батона под церковной стеной и отправился его навестить. Картина была всё той же. Так же били в колокола фламандские мужики, и так же разнузданно веселился народ на деревенской площади. Но… кота не было. Не было – и всё. Борис тёр глаза, стучал себя по лбу – не помогало. Благо в галерее нидерландской живописи в то воскресное утро было очень мало посетителей.
Больше никогда Борис не рвал своих рукописей.
Часть вторая
Горний Град
1. Екатерина – не Вторая
В эрмитажной охране судьба сразу свела их вместе. Она художница, он филолог. И философ. И художник – глубоко в душе.
Был поздний вечер шестого января. Закрылись двери за последними экскурсантами. Ушли гардеробщики, буфетчики, уборщики, ушла администрация, закрылась дверь за руководством. Осталась только дежурная смена.
Борис сидел на посту в тупике директорского коридора перед громадными дверьми античных залов Нового Эрмитажа. На столе переливалась под лучами лампы минеральная вода. Она казалась живой. Или просто раньше не приходило в голову рассматривать воду в бутылке? Хотя в стенах Эрмитажа живо всё, а особенно то, что оставили в прошлом.
Вот сейчас сделать глоток мерцающей воды – и раскроются тайны древней эллинистической культуры. Они притаились за этой дверью.
Ночную тишь Эрмитажа потревожили тяжёлые шаги по коридору за углом, и пред очи Бориса явился монументальный господин:
– Здорово.
Это был сантехник с редкостной фамилией Рубенс. Может быть, его как раз за фамилию и взяли в Эрмитаж? Как экспонат…
Он был спецом высокого полёта: белая рубашка, галстук, грудь колесом, винтажные усы а-ля Бульба. И выговор у него был южный. Пан голова… Ночь ведь такая – перед Рождеством.
– Проходите. – Борис повернул в замке большой старинный ключ, отливающий серебром в свете настольной лампы.
Открылась дверь, и Рубенс вразвалочку, по-хозяйски отправился в Древнюю Грецию проверять состояние сантехнического оборудования.
Вот и сменщик подошёл. Борис сдал ему пост и побрёл не спеша по коридору к лестнице. Настроение было горько-праздничное. Святки. Народ, только что доевший новогоднее оливье, снова садится за стол. Но Бориса дома никто не ждёт. А вчерашнюю курицу можно съесть и завтра.
В этот раз он поленился вытащить из кладовки пластиковую ёлку и украсить её старыми новогодними шариками. Зря. Надо было украсить. Чтобы почувствовать себя ребёнком и уснуть в ожидании подарка под ёлкой. Ожидание – это уже подарок.
Он остановился у окна. Эрмитажный дворик всеми своими фонарями радовался Рождеству. Где-то за стенами, на Неве, отчаянно мела метель, а сюда ветер не добирался – только по служебному пропуску.
Снег кружил медленно и сказочно. Большая снежинка подлетела прямо к стеклу и вдруг понеслась к небу. И тут из неё выскочил кузнец Вакула верхом на исстрадавшемся чертяке. «Сюда-сюда, – кивнул Борис Вакуле, – императрица здесь. Только черевички наденет – и в зал».
И тут же увидел её перед собой – с надменной полуулыбкой, холодным, отрешённым взглядом, в твёрдом, как доспехи, скрипучем платье, с бриллиантами в напудренных волосах. Она протянула руку и… дёрнула его за лацкан пиджака. Мороз пробежал по коже. Сам собой открылся рот, и зашевелились волосы.
– Ты что, заснул стоя? – усмехнулась Катя, его коллега по ночной смене. – Я за тобой. В главном дворе два фонаря погасло. Может, ветром разбило. Нас с тобой отправили выяснять. Ищу тебя, а ты в окно уставился и мычишь.
– Отражение твоё в стекле увидел… Показалось, что ты Екатерина… – пробормотал он, почёсывая лоб.
– Да, я Екатерина, – рассмеялась Катя.
– Нет… там была царица Екатерина… А это ты…
Катя не удивилась, только плечом повела:
– А ты не первый, кто мне это говорит.
И ему стало досадно, что он не первый.
Они долго-долго шли кратчайшим путём к главному двору через дворцовые залы и галереи.
– Борь, а что тебе такое показалось? Почему Екатерина? Не Елизавета, например? На ней была табличка с названием? Инвентарный номер был? – Катины глаза насмешливо блестели.
– Нет. Точно Екатерина. Сегодня же ночь перед Рождеством.
– А-а! Верно! – рассмеялась Катя. – Ну что ж. Хоть не императрица… но, кстати, на самом деле хозяйка Эрмитажа.
– Это как?
Они спускались по Иорданской лестнице. В скупом полусвете она казалась ещё сказочнее. Катя шла впереди. Длинные чёрные волосы лежали на спине плотно и даже не колыхались, такая ровная была походка.
– Когда я сюда устроилась, вестибюль ещё старый был. Потом начали реконструкцию. Однажды укладывали новые плиты у порога, а я как раз дежурила в Иорданской галерее. Вдруг снизу бригадир поднимается – прямо бегом через ступеньки. Нужна, говорит, монета, чтобы под порог положить на счастье. Такой в Зимнем дворце обычай – монету под самый важный, «закладной» камень. Ни у кого из рабочих денег нет – все в спецовках. И тогда я ему монету дала – двадцать рублей. Помнишь, такие были? Бригадир говорит: монету хозяин должен положить. Клади, говорит, монету – ты же здесь хозяйка…
Уходили во тьму бесконечно высокие потолки, выплывали из тьмы неизвестно откуда выходящие и куда ведущие лестницы. А они всё шли и шли.