Александр Крейцер – Дерево апостола Луки (страница 7)
– У тебя греческий профиль… – пробормотал он, искоса глядя на Катю.
В ответ короткая усмешка. И после минутного молчания:
– Меня в старших классах звали Клеопатрой. Помнишь фильм с Элизабет Тейлор? Почему звали? По-моему, непохожа. А тогда – тем более. Я в школе косичку заплетала.
– Будто хороши эти чёрные косы? Их можно испугаться вечером…
– Что-что? – Даже остановилась Катя от удивления.
– Может, хочешь черевички, которые носит царица?
– А-а! Это всё оттуда? Из Гоголя? – И оба рассмеялись. Было очень приятно идти по тёмным пустым галереям и смеяться вдвоём.
– Меня как только не называли: графиня, княгиня, царица…
– У тебя античное лицо. И походка… величественная… А сама-то величава, выступает будто пава.
Опять засмеялись оба. Давно он столько не смеялся!
В главном дворе Эрмитажа они долго разглядывали погасшие фонари, а снег водил хороводы и забирался под шапку и воротник.
Фонари не были разбиты. Просто погасли по неизвестной причине.
– Тут Вакула пролетал на чёрте верхом. Я в окошко видел.
– Нет. Это Петруша нахулиганил.
– Кто?
– Жрец Па-ди-иста. Мы его Петрушей зовём. Он у нас старший над эрмитажными духами «ненебесной ориентации».
Опять посмеялись. И затихли, глядя друг на друга. Кто знает?.. Всё возможно в ночь перед Рождеством.
– Мой сын Алёшка метель очень любит. Ротиком ловит. – Вдруг улыбнулась она, подставив лицо снегу.
– У тебя сын есть?
– Есть. А мужа нет.
А на следующем дежурстве Катя подошла к нему, суровая, прямая, тонкая. Чёрные волосы тяжело лежали на длинной, чуть не до земли, шали. Царственная… И книга в руках, Гоголь…
Голос зазвучал грудными виолончельными нотами:
– Вот смотри: «Увидел стоявшую перед собою небольшого роста женщину, несколько даже дородную, напудренную, с голубыми глазами и вместе с тем величественно улыбающимся видом».
– Да, помню. Вакула увидел царицу Екатерину.
– Ну и что общего со мной? Найдите десять отличий!.. Я дородная? Нет! Волосы напудрены? Нет. Глаза голубые?..
– А какие?..
– Да посмотри же! Зелёные!
– Зато вид величественный. Особенно в этой шали. А это ты к чему?
– Не надо угадывать во мне Екатерину Вторую. Я не такая. Я же не интриганка, правда? Не лгунья – вот увидишь. К роскоши равнодушна – только красивое люблю. И не меняю фаворитов как перчатки, – сказала она это и посмотрела в глаза прямо и глубоко. Так глубоко, что Борис глотнул воздуха, чтобы не захлебнуться.
– А кроме того, я не вторая. Никогда! – И сдвинула тёмные брови.
– Ладно… буду видеть только хозяйку Эрмитажа… ты же все закоулки знаешь.
– Знаю… – смягчила взгляд Катя. – Я его чувствую. Он мне доверяет.
– Вот и должен тебя рисовать тот гоголевский бескорыстный художник северного Рима. Повесть «Портрет» помнишь?..
– Что ж… пусть рисует. Кто меня только не рисовал… Я же окончила художественно-графический факультет…
Ныряла под каменный мост Pont des Trous река Эско и убегала к далёким холмам.
В городе Турне стояла пора цветения слив. Сад утопал в нежно-румяной пене. Воздух гудел от пчелиных песен. Лепестки падали на плечи, и стряхивать их не хотелось. Роже де ла Пастюр после вкусного обеда, приготовленного ручками молодой жены, отдыхал в тени сада и смотрел на птиц. Их движения, взмахи крыльев, повороты круглых головок надо запомнить. Такие птицы будут петь на ветвях Эдема – эту картину он когда-нибудь напишет.
Под флейтовые птичьи переливы он задремал, и столько всего привиделось ему.
И путник огромного роста в звёздном плаще, и бело-розовые лепестки на травинках, и огромный серебряный ключ в руке.
Даже дверь нашлась, сияющая, прозрачная.
А за дверью Она, Мадонна…
Роже уже не чувствовал своего тела – ни рук, ни ног. Вот сейчас распахнётся дверь, и обратится он в блаженное облако, чтобы опуститься к Её ногам.
Но заперта дверь… А ключ? Где он?..
– Встань! – услышал он голос, нежный, как дуновение цветущего сада. – Я выбрала тебя для высокого пути. Постигай глубину истины золотым блужданием ума и трепетом своего сердца – так откроешь путь ко Христу. А Я поведу тебя…
Но где же ключ? Потерялся?..
– Ты берёшься за такую картину, не зная основ композиции? Мальчишка! Тебе ещё многое надлежит узнать.
Старый флемальский мастер Робер Кампен хмурил брови, водил руками по пространствам холстов, раскрывая ученику тайны тайн. Ворчливо внушал, яростно втолковывал, сверкал глазами и заставлял повторять сказанное. Наконец утомился, затих. Глотнул вина из оловянной кружки, чтобы освежить пересохшее горло, и обернулся к ученику:
– Чего молчишь? Всё понятно тебе?
– О, золотое блуждание вашего ума… – тихо откликнулся Роже.
Мастер довольно хмыкнул:
– Ну-ка отвечай тогда: что нужно для того, чтобы композиция твоя не рассыпалась?
И ответил ему ученик:
– Нужна любовь, к небу устремлённая и себя другим отдающая. Такая, как у Иисуса… Та, что подарил Он своим апостолам…
Мастер застыл в недоумении. А Роже после лёгкой заминки закончил:
– Чтобы написать Марию, надо стать Лукой.
– Да ты как смеешь!.. – обрёл дар речи мастер. Но осёкся, вглядевшись в лицо ученика.
Крякнул, вышел из мастерской на узкую улочку, присел на большой камень возле двери и задумался: «Прав юнец. Откуда только знает?..»
А Роже всё сидел у мольберта и сокрушённо думал, что обидел учителя своей нескромной речью. Но иначе он не мог. Теперь уже не мог. И так будет всегда на пути избранных.
…И год спустя Катя обводила пальцем губы Бориса, обрисовывала:
– Такой изгиб… горестный… вдохновенно-трагический… как у апостола Луки… на картине Рогира… ван… дер… Вейдена…
2. Пасхальная ночь
Стояла нежданно тёплая весна 1836 года.
В маленькой квартире № 10 в трёхэтажном доме Лепена, что на Малой Морской, сидел за столом молодой человек в стареньком домашнем халате. Длинный острый нос склонился над чистым листом, тёмная прядь то и дело норовила упасть на глаза.
Через открытую форточку окна, глядящего в тёмный двор, ветер доносил заманчивые запахи: и пряный дух куличей, и роскошные ароматы жаркого. Это совершенно сбивало с мысли.
Молодой человек поднялся, прикрыл форточку и вернулся к столу. Кушать очень хотелось, но терпение, терпение… Ещё час – и пора будет отправляться на пасхальную заутреню. Он обязательно встретится там с Александром Сергеевичем, похристосуется от души. И уж конечно, Александр Сергеевич позовёт его к себе разговляться. Там можно будет вручить подарок – маленькую пасхальную заметку. Может быть, сгодится в следующий выпуск «Современника»?
А у Александра Сергеевича хорошо, уютно, как дома. И хозяйка Наталья Николаевна неизменно радушна, и детки – залюбуешься. Хотя Сашку с Гришкой к пасхальному столу не вынесут – малы ещё, спать будут. А Машенька обязательно выйдет и сядет чинно, как четырёхлетней барышне положено.