Александр Крейцер – Дерево апостола Луки (страница 8)
Молодой человек вздохнул и обмакнул перо в чернильницу: «Нева вскрылась рано»[13].
Как это будет? Наступит светлое утро! Под радостный колокольный перезвон выйдет на Неву первый пароход и окутает чёрным дымом лодки и ялики. Понесётся радостный народ, чиновники и солдаты, няньки и конторщики – кто на Васильевский, кто с Васильевского.
И в каждом звуке и вздохе будет такая благодать, будто это уже не Петербург. Будто иной, незнакомый город, где все счастливы.
Пасхальным воскресным днём они встретились у Смольного собора и со смехом похристосовались. Весеннее небо было ясным. Солнце радужно переливалось в глазах. Неподалёку бурлил весенний невский разлив. Нева мчалась на запад, выписывая на карте заветное S.
В душе Бориса цвёл тройственный образ из Логоса, утверждённого вечным путём Невы, апостола Луки, замершего в благоговении, и Мадонны, рука Которой грелась в его, Бориса, руке. Потому что он, случайно занесённый в двадцать первый век, с уже седоватыми кудрями и очками на близоруких глазах, сегодня был готов запечатлеть Её на всех стенах Петербурга.
А потом автобус пронёс их по Невскому и завернул в Коломну. Мог бы пронести и дальше, но они решили выйти.
В ресторане «Муму» на площади Тургенева устроились в мягких креслах за столиком у окна. Звенели трамваи, радуясь тому, что Аннушка не проливала масла в Петербурге. Со стен смотрели петербургские виды. Лихо взлетал смычок скрипача и пел мелодии шестидесятых годов прошлого века. С подоконников на них с Катей преданно смотрели самые разнообразные игрушечные пёсики Муму, а большой старинный шкаф был наполнен произведениями Тургенева.
Борис взял наугад книгу с полки. Оказалось, сборник критических статей.
– Погадаем? – улыбнулась Катя и назвала страницу и строку.
И прочитал Борис умным голосом:
– «Мы не хотим замечаниями уменьшить достоинство последней части романа, хотя и в ней можно указать на некоторые длинноты не в подробностях самого действия, а в рассуждениях по поводу самого этого хода».
После этого они долго бродили по старой Коломне, исчезнувшей под новостроями середины девятнадцатого века. Прошли по набережной канала Грибоедова, изысканной, романтической, декадентской. Удивились голубым буквам вывески ресторана «Севастополь» в весенних сумерках.
Потом, держась за руки, прошли мимо Мариинского театра и мимо девушки на набережной с букетом роз.
Тут Борис удачно продекламировал из Мандельштама:
– «Слышу лёгкий театральный шорох и девическое „ах“ – и бессмертных роз огромный ворох у Киприды на руках».
В Катиных глазах замерцали отражения фонарей в зеркале канала.
– Я счастлива, – сказала негромко. Может быть, даже прошептала, но он услышал.
Свернули на Английскую набережную.
– Я здесь с отцом гулял. Он мне каждый раз показывал гранитную стелу. Ну там, где крейсер «Аврора» дал сигнал к штурму Зимнего.
– А я не знаю, где такая стела. Не обращала внимания, – улыбнулась Катя. – Мы здесь после выпускного вечера гуляли. Нам было не до крейсера «Аврора».
– Да-а? – обрадовался Борис. – И я здесь гулял после выпускного вечера. Как это я тебя не встретил тогда?!
Катя расхохоталась так, что прохожие обернулись.
– Ты не встретил меня потому, что я тогда была в третьем классе и ночью мирно спала в кроватке!
Борис смеялся и удивлялся. Ему-то чудилось, что он Кате ровесник. А может, она и постарше.
– Ну и что же… «В Петербурге мы сойдёмся снова, словно солнце мы похоронили в нём, и блаженное, бессмысленное слово в первый раз произнесём».
Опять хорошая строчка на память явилась. Оттуда же, из Мандельштама. Очень вовремя.
– Боря, а что за блаженное, бессмысленное слово? А? Что Осип Эмильевич имел в виду?
Борис подумал и объявил:
– Божественный Логос.
Катя замерла на месте и глянула в великом удивлении. Борис тут же поправил себя:
– Хотя да, Логос не бессмысленный. Насчёт бессмысленности Мандельштам, конечно, ошибся. Он больше чувствовал, чем думал. Как все поэты.
Шли всё дальше. Английская набережная, усыпанная прожекторными подсветками, буквально горела под ногами. Сияли стены зданий. Сиял даже тающий на Неве весенний лёд.
– Дорога к Свету, – мечтательно протянул Борис.
– Счастливая дорога, – тут же отозвалась Катя.
–А в Книге Премудрости Соломона знаешь как сказано?– опять очень кстати вспомнил Борис.– «Снег и лёд выдерживали огонь и не таяли»[14]. Ещё там так: «Огонь в воде удерживал свою силу, а вода теряла угашающее свойство своё»[15].
– Это про что? – тихо поинтересовалась Катя.
– Это про Софию-Премудрость. А ещё у Мандельштама: «У костра мы греемся от скуки. Может быть, века пройдут, и блаженных жён родные руки лёгкий пепел соберут».
Больше Катя не спрашивала ни о чём.
Они прошли мимо инфернально подсвеченного Исаакия, потом зачем-то завернули на Невский, потолкались в праздничной вечерней толпе и, дойдя до Фонтанки, опять вышли на Неву.
Прошли мимо флорентийского палаццо, а ныне Дома учёных. С балкона посмотрели на них мрачные грифоны. Даже, кажется, подняли крылья и оскалили пасти – так почудилось снизу.
Это пробудило массу интересных мыслей, которые толклись в голове и требовали слова.
У Зимней канавки Борис окончательно запутался, о чём бы сейчас Кате сказать.
О невских льдах – обломках мироздания? Потому что постепенно смещение пространственных пластов охватывает всю панораму целиком, распространяется на всё живописное изображение, и сквозь городские руины начинают проступать и прорастать очертания какого-то другого города.
А может быть, о вдруг запорхавших снежинках, подсвеченных фонарями?
Потому что уменьшение размеров изображения по мере его приближения к зрителю – это признак обратной перспективы, которая часто связывается философами с божественным зрением.
Но Катя вдруг сбила с мысли.
– Ты знаешь, – сказала она, остановившись на горбатом мостике и вглядываясь в темноту канала, – я прочитала книжку «О таинстве венчания». Помнишь, ты мне давал? Она мне так понравилась… Лёгкая и светлая…
И больше ни о чём они уже не говорили. Только целовались.
А молодой остроносый человек обмакнул перо в чернильницу и вывел на странице: «…мне казалось, будто я был не в Петербурге: мне казалось, будто я переехал в какой-нибудь другой город, где уже я бывал, где всё знаю и где то, чего нет в Петербурге…»[16].
Он остановился, подумал и хотел было приписать: «В Горний Град Петербург». Но не решился. Надо посоветоваться с Александром Сергеевичем…
3. Голуби меж мирами
– Здравствуй, мастер Рогир, – поздоровался Борис с художником, который под видом апостола Луки продолжал свою многовековую работу над ликом Мадонны.
Со временем Борис изучил на картине каждый уголок. Мысленно он не раз прошёлся по улочкам города вдали на берегу, куда обращён взор Иоакима на набережной.
Что за город? Одни искусствоведы считают, что это Вифлеем. Это логично. Там родился Иисус, лежащий ныне на коленях Матери Марии. Куда же ещё смотреть деду Иоакиму? О чём ещё говорить со старой женой своей Анной на набережной возле дворца их благословенной Дочери? Только о городе, ставшем колыбелью внука.
Если считать, что эти двое на набережной – Иоаким и Анна.
Другие исследователи предполагают, что это Горний Иерусалим – там, на другом берегу. Тоже возможно. Туда стремится душа каждого христианина – и этих двоих на набережной. Но как же должен выглядеть этот святой град?
И тогда, в начале лета, Катя ответила ему:
– Нет. – Голова её качнулась снисходительно, и зазмеилась чёрная прядь. – На берегу реальный средневековый город. Там жители заняты будничными делами, там бельё развешивают и кони ходят по площади. Там на картине лавка художника в угловом доме. Наверно, это улочка старинного Брюсселя, и сам мастер Рогир покупал в этой лавке кисти и краски.
– Это так и называлось – лавка художника? По-моему, это только у нас в Петербурге, на Невском! – поддразнил её Борис.
– Ты там бывал? И что покупал? Пластилин? Ёлочку лепил? – поддразнила его Катя.
– Нет, правда. Мы с папой по воскресеньям гуляли по городу. И в лавку художника часто заходили. Там всегда интересно было, народу много. Я всех разглядывал. Представлял себе, что все эти люди – художники. Сейчас купят что-нибудь такое… загадочное и пойдут домой писать картины во всю стену.
Катя молчала и улыбалась, не то ласково, не то иронично.
Они двинулись дальше и прошли уже всю Романовскую галерею, и вдруг она остановилась у окна.
– Сейчас расскажу тебе… Было недавно… – Её голос пел мягко и глубоко, виолончельно. – Тогда не рассказала, а сейчас что-то захотелось. Я собиралась ехать к тебе после смены, но зашла сначала в лавку художника… Этой весной было… Вышла из лавки, асфальт мокрый, только что дождь утих… И на асфальте на Невском, представляешь, два белых голубя… Невский! Толпы туда-обратно в любое время дня. А тут вдруг как будто никого… Только эти две белые птицы воркуют. И асфальт не чёрный, не серый – голубой. Будто небо в нём отражается… Или сам Невский стал небом… Может, потому что голуби на нём…
Катя остановилась, помолчала, глядя мимо, куда-то вглубь галереи.