Александр Крейцер – Дерево апостола Луки (страница 5)
Поздний вечер с пряным запахом сухих трав, развешанных пучками по углам. Зима за окном под стать петербургской. И далеко ещё до весны. Хотя возраст уже таков, что всё случается быстро. Недавно – в каком году? – была русская пасхальная неделя с куличами и сладкой творожной пасхой. До сих пор этот вкус и аромат вызывает улыбку.
А потом долгая дорога через всю Европу. А по пути осень пролетела жёлтыми листьями.
И опять зима. Может быть, последняя…
Старый бархатный халат укутал плечи. На поставце у зеркала белеет тугими буклями паричок. А его хозяин с добрыми печальными глазами склонил облысевшую голову над бумажным листом и обмакнул в чернильницу перо.
Чернила подсохли на конце пера, старик задумался.
Устарело барокко. Теперь все хотят видеть классическую античность… Да, вечная истина: новое – хорошо забытое старое.
Можно подумать, что барокко на пустом месте возникло – без всяких античных истоков. Те же идеалы красоты. Как они не видят этого?..
Он, создавший чудеса северного города: Зимний дворец, Смольный собор, Петергофский дворец… Сколько же было их, дворцов, павильонов, церквей?.. И вдруг стал не нужен. Сама императрица отстранила от дел.
И поехал он, убитый горем и обидой, сперва по мучительным русским дорогам, потом через аккуратные европейские земли в благословенный Лугано, к дочери. Её супруг милостиво согласился дать приют старику-отцу.
Теперь остаток дней жить лениво и беспечно, гулять летом по усыпанному цветами Лугано, слушать птичьи флейтовые переливы, любоваться сонной озёрной гладью. Со временем завести друзей, таких же старых бездельников, и вместе с ними прихлёбывать вино в кабачке.
А захмелев, рассказывать им всё одно и то же – об огромной стране, где на севере не тает снег, а на юге жарко, как на берегах Средиземного моря. И конечно, о том прекрасном городе, который рос на глазах по его чертежам…
Старик вынул из кармана чистый платок с кружевом по краям, подарок дочери, тщательно вытер лысый лоб. А заодно и глаза. Потом шумно вздохнул и опять взялся за перо.
Через год он, умирая в Лугано, видел с закрытыми глазами витиеватые белокаменные своды, ниши и капители той галереи на первом этаже Зимнего дворца. Если встать посреди галереи… а ещё лучше взлететь под самые своды, это же просто… то свет будет литься с Невы и гореть золотом будет игла Петропавловской колокольни. Вот так лететь по галерее, по той прямой, которая выведет его через Неву к шпилю. А по шпилю – прямо в небеса. Туда, где тянет к нему руку Ангел, обняв другой рукой крест…
Красиво?.. Вроде красиво… Но о чём? О том, что рано или поздно всё уходит? Бесследно? Или остаётся что-то?..
Но об этом кто только не писал. Зачем повторять, хоть и красиво? При чём тут апостол Лука?
Эта галерея Растрелли вывела не туда…
Борис решительно вырвал из блокнота исписанные листы. Разорвал пополам, ещё раз пополам. Чтобы точно уже не возвращаться.
На одном обрывке нечаянно прочитал: «…Смольный собор». И пожалел, что порвал. Какая-то мысль замелькала… Но не склеивать же заново…
Послышались шаги первых сотрудников. Что-то рано сегодня. Или так быстро ночь прошла?.. Уборщицы двигались по галерее – швабры наперевес, тряпки реют на эрмитажном сквозняке.
– Маша, где синее ведро?
– В Египте.
– Настя, где скребок и щётка?
– Да в Греции остались.
Перед носом Бориса Крестовского зашумела машина полотёра. Эрмитажный день вступил в свои права.
7. Кот над миром
В декабре налетела зима. На редкость снежная. Городская администрация обомлела от такого чуда и напрочь забыла, что в таких случаях делают.
У сугробов копошились начинающие дворники-мигранты и удивлённо рассматривали снег на своих лопатах. Но это не помогало – сугробы всё росли.
Самый уютный для Бориса пост был в Шуваловском проезде, возле ворот, выходящих на Миллионную. Здесь почему-то легко дышалось. А время от времени разгребать снег у будки оказалось вовсе не обременительно, а трогательно, как у родной избушки.
Борис шёл к посту декабрьской ночью и оставлял прямую линию следов. Хотелось вечно идти через эту метельную дымку и наблюдать, как сугробы растут на глазах. Эрмитажные проезды утонули в белых холмах и казались древними урочищами. Это было правильно: чтобы получить здесь урок, надо вначале докопаться до истины. Большой лопатой.
Ну вот и вывела тропинка меж снежными кряжами к Шуваловскому посту. Прежде всего надо подготовить рабочее место. Свежий ночной снег был сухим, легко поддевался лопатой и с готовностью летел в сторону. Расчистив площадку, Борис распрямился, перевёл дух и вдруг поймал на себе чей-то пристальный взгляд. Рядом с воротами, на вершине одного из коновязных столбов, величественно восседал… кот Батон.
Таких вросших в землю коновязей в эрмитажных дворах было много. Да и не только там. Деревянные, гранитные, чугунные в виде пушек – они ещё тридцать лет назад торчали перед воротными арками старинных домов Петербурга, но постепенно исчезли, в процессе хронических дорожных работ. А здесь, у Эрмитажа, ещё сохранились.
– На кого же ты похож, Батоша? – спросил Борис у кота.
Тот укоризненно прищурился: «Фу, как бестактно!»
Но действительно его картинная поза что-то напоминает. Да, точно, стояла такая скульптура в ветеринарной клинике, которая обслуживала легендарный кошачий персонал Эрмитажа. Сейчас уже почему-то не стоит.
Бронзовый столб – ствол дерева с ветками-лучами. Дерево жизни. А на вершине кот. И называлось всё это «Кот над миром».
Петербургским зимним утром, неотличимым от ночи, всё двоится, расплывается на грани сна и яви, если сидишь на посту в будке уже два часа.
В окне Старого Эрмитажа напротив будки виден кусочек «римского дворика» – зала, где живёт древняя скульптурная мелочь: трогательные мраморные дети, безголовые торсы, доверчиво протянутые руки. Там почему-то свет… Забыли выключить? Влетит кому-то…
Вот повернул автомобиль с Дворцовой площади на Миллионную, бросил красный световой блик сначала на горло кота Батона, восседающего над миром Эрмитажа. Спустилось красное пятно на белую кошачью манишку, охватило весь столб, спустилось к подножию и там растеклось кровавой лужей…
Борис даже вздрогнул – почему? Такая огромная…
Вот оно что. Рядом с коновязью – груда досок, выкрашенных красным противопожарным покрытием.
Эти несколько секунд в кровавых потоках превратили мирного кота Батона в существо из неведомого мифа – без начала и конца.
Просто кот над миром, залитым кровью…
Но автомобиль благополучно повернул, исчезли в темноте алые блики. Борис проводил взглядом возмутителя мирового спокойствия и подмигнул Батону на пьедестале: всё в порядке, дружище. Батон подмигнул в ответ.
А что там ещё есть на снегу при свете фонарей? Уходит в темноту прямой пунктир. Это его собственные следы, уже запорошённые свежим снегом. Это он следовал на пост через сугробные ущелья. И обвит этот пунктир на снегу мелкими точками – чьи следы? Ты, Батон? Это ты так петлял кругами вдоль моего следа? Красиво.
Батон чуть повернул круглую голову и прищурился: «Кто же ещё?.. Лапа мастера…»
Как же догадался ты, Батон, очертить своими следами линию S вокруг скучных прямолинейных человечьих пунктиров?
Вот и рассвет – пасмурный и зыбкий. А снег надо разгребать снова – очистить площадку перед воротами на Миллионную. Ещё горят два причудливых старинных фонаря на решётке ворот. Они бросают на снег две смутные тени из-под ног Бориса, образуя победный символ V.
Готово. Снег Шуваловского урочища упакован в аккуратные сугробы. Асфальт девственно-чист. И снегопад, кажется, утих. Больше разгребать нечего. А жаль. Наверно, скрыты в этом урочище тайные уроки.
Был такой случай – рассказывали сослуживцы. Здесь, у ворот, когда-то прокладывали многоуровневый финский кабель и нечаянно докопались до культурного слоя эпохи Ивана Третьего. Нашли остатки мощного креста из морёного дуба, серебряный евхаристический сосуд новгородской работы и синюю глиняную чашу. Как попали они сюда? Зачем? На этом месте стояла в пятнадцатом веке церковь?
А эрмитажное утро неспешно приближалось. Во двор Шуваловского поста выскочила серая в дворянскую полоску кошка – точно кошка, судя по изяществу движений. Она приостановилась, повернула голову и горделиво пошла не спеша.
Батон бросил прощальный взгляд на Бориса: «Ну ты заходи, если что…» – медленно спланировал на асфальт и так же независимо двинулся в сторону кошки. Через минуту раздался ритмичный стук и металлический звон. Парочка с упоением гоняла по асфальту банку из-под пива. Банка прыгала, вертелась в воздухе, посверкивала в лучах так и не погасших фонарей.
Глухая чащоба окружила поляну на высоком берегу, как сомкнутые ладони. И зажата была в этих ладонях громадная кряжистая ель, старая, уродливая, трижды изломанная. Чуть вздрагивали концы ветвей от звона и грохота бубна в руках нойда в меховых шкурах. Он самозабвенно плясал вокруг ели и кликал с визгом и хрипом.