Александр Косарев – Ворота Неизвестности (страница 1)
Александр Косарев
Ворота Неизвестности
Пролог: : Голос из Прошлого
Запись. Архивный сектор. Уровень минус двенадцать. Носитель — керамический диск, почти стёршийся за семь поколений.
«…Это последняя запись, которую я оставляю. Если кто-то найдёт её — значит, выжили. Значит, я не зря говорил в пустоту.
Мы уходим под землю. Окончательно. Поверхность больше не держит. Радиационный фон после вспышки… даже защитные костюмы не гарантируют безопасность больше чем на два часа. Башни терраформирования остановлены. Энергии не хватает на них и на жизнь одновременно. Мы выбираем жизнь.
Я не знаю, сколько нас останется. Может, тысячи. Может, сотни. Но я прошу вас — тех, кто будет после. Не забывайте. Не забывайте, зачем мы здесь. Не забывайте, что наверху когда-то было небо. Синее. С белыми облаками. И трава. Зелёная, живая, пахнущая утром.
Я знаю, страх будет передаваться с молоком матери. Я знаю, вы научитесь бояться выхода так же сильно, как боялись ваши отцы. Но когда-нибудь радиация упадёт. Когда-нибудь башни снова смогут работать. Когда-нибудь природа возьмёт своё.
И в тот день кто-то должен открыть ворота.
Не бойтесь неизвестности. Бойтесь того, что проживёте жизнь, так и не узнав, что по ту сторону вас ждал рассвет.
Это говорит доктор Сергей Петрович Кольцов, главный инженер башен терраформирования, станция «Каллисто-7».
Если вы меня слышите — выходите. Когда придёт время. Выходите.
Запись закончена».
Диск умолкает. Семь поколений он пролежал в заброшенном архивном отсеке, на полке, которую никто не открывал. Пыль осела на него слоем в палец. Никто не слышал этого голоса.
Никто — до сегодняшнего дня.
---
Часть первая: Под Землёй. Глава 1. Синтезатор
Цикл повторялся каждые двадцать минут.
Артём знал это время с точностью до секунды, даже если бы у него отобрали часы. Восемь минут — загрузка минеральной крошки в приёмный бункер. Четыре минуты — нагрев до тысячи градусов. Шесть минут — химическая реакция, в процессе которой серая, безликая масса превращалась в серую, безликую пасту. Две минуты — охлаждение и фасовка в стандартные контейнеры.
Двадцать минут. Сорок восемь циклов за смену. Шесть смен в неделю. Пятьдесят две недели в году. Третий год он сидел на этом пульте.
Артём провёл пальцем по панели управления. Кнопки стёрлись до блеска — не от времени, а от миллионов прикосновений. Тысячи людей до него сидели здесь, нажимали на эти же кнопки, смотрели на эти же зелёные огоньки. И после него сядут другие. И будут нажимать. И смотреть.
— Эй, — окликнул его напарник. — Ты чего застыл? Третий бункер загрузил?
Артём моргнул. Мир вернулся на место: гул реактора, приглушённый свет, запах нагретого металла и синтезированных аминокислот.
— Загрузил, — ответил он.
— Тогда чего смотришь? На кнопку жми.
Артём нажал. Синтезатор вздохнул, загудел громче, и очередная порция минеральной крошки ушла в недра установки, чтобы через двадцать минут стать чьим-то завтраком.
Напарник — его звали Дима — открыл пластиковую ёмкость с утренней пастой и начал есть. Пластиковой ложкой. Без спешки, но и без удовольствия. Просто потому, что нужно было восполнить энергию. Артём смотрел на него и чувствовал, как внутри нарастает что-то тяжёлое, почти болезненное.
— Дима, — сказал он.
— М?
— Зачем мы это делаем?
Дима поднял глаза от контейнера. В его взгляде не было удивления. Только лёгкая усталость человека, который слышит странный вопрос от коллеги и не хочет тратить на него силы.
— Чтобы есть, — ответил он.
— Нет, я не про это. Зачем мы вообще… живём?
Дима прожевал. Проглотил. Подумал. Потом пожал плечами и вернулся к еде.
— Странный ты сегодня, — сказал он между ложками. — Спать надо больше. Организм устаёт, вот и лезут всякие мысли.
— А если не лезут? — спросил Артём. — Если вообще никогда не лезут?
— Значит, повезло человеку. Живёт и не мучается.
Дима доел, закрыл контейнер, убрал его в отсек для отработанной тары. Потом посмотрел на пульт, проверил показатели. Всё шло штатно.
— Смена через два часа закончится, — сказал он. — Сходишь в сектор отдыха, выпьешь компота, поспишь. Завтра полегче будет.
Артём кивнул. Спорить не хотелось. Он и сам не мог объяснить, что с ним происходит. Это чувство появилось не сегодня и не вчера. Оно росло медленно, как трещина в стене, которая сначала незаметна, а потом вдруг становится такой широкой, что через неё видно всё, что по ту сторону.
А по ту сторону была пустота.
---
После смены Артём не пошёл в сектор отдыха. Вместо этого он свернул в боковой тоннель, который вёл к старым, давно закрытым уровням. Он сам не знал, зачем туда идёт. Ноги несли сами.
Освещение здесь было слабее. Лампы горели через одну — экономия энергии, объясняли им на общих собраниях. Артём шёл по бетонному полу, мимо запертых дверей с табличками «Архивный сектор», «Технические помещения», «Доступ ограничен». Он никогда раньше не обращал на них внимания. Как и все.
Остановился перед дверью без таблички. Просто серая металлическая дверь, такая же, как сотни других. Но ручка на ней была не круглая, как везде, а длинная, рычажная. И пыли на ней было больше, чем на соседних.
Артём дёрнул ручку. Дверь не поддалась. Он дёрнул сильнее — и с удивлением услышал, как внутри что-то щёлкнуло. Механизм, который не открывали десятилетиями, вдруг ожил.
Дверь со скрипом отворилась. В лицо пахнуло холодным, спёртым воздухом. Артём замер на пороге, вглядываясь в темноту. Потом, повинуясь тому же непонятному импульсу, шагнул внутрь.
Там было маленькое помещение — не больше трёх метров на три. Стол. Стул. Полки. На полках — какие-то предметы, покрытые толстым слоем пыли. Артём провёл рукой по ближайшей полке, счищая пыль. Под ней оказалась коробка. Пластиковая, прозрачная. Внутри лежал прибор с круглым циферблатом и металлической ручкой сбоку.
Артём взял коробку в руки. Прибор был старым, но хорошо сохранившимся. На циферблате были нанесены деления и одна надпись, которую он с трудом разобрал:
«Счётчик Гейгера. Модель СГ-71. Осторожно: высокая чувствительность».
Он не знал, что это такое. Этого слова — «счётчик» — не было в его словаре. Но прибор был тяжёлым, тёплым на ощупь, и когда Артём держал его в руках, ему казалось, что он держит что-то важное. Что-то, что было спрятано здесь нарочно. Кем-то, кто ждал, что однажды кто-то придёт и возьмёт это.
Он сунул коробку под куртку и вышел в коридор. Сердце колотилось быстрее обычного. Он не знал, почему прячет находку. Он просто чувствовал: если спросят — не сможет объяснить. А значит, лучше, чтобы не спрашивали.
В сектор отдыха он всё-таки зашёл. Выпил компот. Съел стандартную порцию пасты. Лёг на койку и закрыл глаза.
Под курткой, на груди, лежала коробка с прибором, о котором он ничего не знал. И где-то в глубине сознания, там, где рождаются вопросы, на которые нет ответов, шевельнулось что-то новое.
Трещина в стене стала чуть шире.
---
Глава 2. Вопросы
Счётчик Гейгера Артём спрятал под матрасом.
Он не включал его. Не знал, как. Не знал, зачем. Но каждую свободную минуту доставал коробку, открывал, смотрел на круглый циферблат, на тусклую металлическую ручку. Иногда он вертел прибор в руках, пытаясь понять его назначение. На обратной стороне была маленькая крышечка на защёлке — отсек для элементов питания. Артём открыл её. Батареи были старыми, но не вытекшими. Похожими на те, что использовались в аварийных системах. Он видел такие однажды, когда чинили геотермальный генератор на десятом уровне.
Значит, прибор был рабочим. Или мог быть рабочим. Нужно было только включить.
Но Артём не включал.
Что-то останавливало его. Не страх — нет. Страха он не чувствовал. Скорее… благоговение? Или неуверенность в том, что он имеет право? Прибор был найден в закрытом отсеке, за дверью, которую не открывали неизвестно сколько лет. Может, его спрятали специально. Может, его нельзя было трогать. Может…
— Ты чего такой задумчивый последнее время? — спросила Лена.
Они сидели в общей столовой. Лена работала в секторе регенерации воздуха — следила за фильтрами, меняла картриджи, проверяла показатели. Они учились вместе, но потом их пути разошлись. Теперь виделись редко, раз в неделю, когда совпадали часы отдыха.
Артём поднял взгляд от пустой тарелки.
— Думаю.