Александр Косарев – Цикл Рассказов. Заслон.Сага Интеграл (страница 9)

Алиса Ветрова. Двенадцать лет. Диагноз: гиперрезонансная активность височных долей, врождённая. Особые отметки: способность спонтанно входить в осознанные сновидения других людей без использования кристаллов. Состоит на учёте в Институте с восьми лет. В настоящий момент — проходит курс адаптации в школе при Институте.

Фотография. Девочка с большими серыми глазами, смотрящая прямо в камеру. Взгляд — не по годам тяжёлый.

Вера всмотрелась в эти глаза.

И поняла.

Она уже видела этот взгляд. Тридцать лет назад. В зеркале.

— Соколов, свяжитесь со школой. Скажите, что я лично займусь её случаем.

— Но, доктор Северцева, у вас и так…

— Свяжитесь, лейтенант.

Соколов кивнул. Вера повернулась к карте снов. Пятно в юго-восточном секторе немного увеличилось. Она посмотрела на него, и ей показалось — всего на секунду — что пятно смотрит в ответ.

— Ты вернулось, — прошептала Вера. — Я знала. Я всегда знала.

Она не знала. Она надеялась, что ошиблась. Но надежда — это то, что военные аналитики называют «неподтверждёнными данными». А Вера Северцева всегда работала с подтверждёнными данными.

Кроме одного раза.

Того самого, когда она поверила голосу из кристалла и пошла за ним в самое сердце тьмы.

И выжила.

—

Глава 4. Явь. Та, кто создаёт миры

Елена проснулась и не поняла, где находится.

Это случалось с ней всё чаще. Пять секунд — или пять минут? — она лежала, глядя в потолок, и не могла вспомнить, какой потолок настоящий. Тот, белый, с лепниной, под которым пахло лавандой и старыми книгами? Или этот, бетонный, с пятном сырости в углу, пахнущий краской и вчерашним ужином?

Она закрыла глаза, надеясь, что, когда откроет, всё встанет на места.

Не встало.

Потолок оставался бетонным. Комната — маленькой. Жизнь — той, от которой она так старательно убегала каждую ночь.

— Чёрт, — прошептала Елена и села на кровати.

Кристалл лежал на тумбочке. Она всегда клала его на одно и то же место, до того как заснуть, и всегда просыпалась, глядя на него. Не потому, что боялась забыть — она никогда не забывала. А потому, что он был единственным доказательством того, что мир, в котором она жила ночью, существует не только в её голове.

Светился кристалл или нет? Елена не могла разобрать. В полумраке комнаты он казался просто куском мутного стекла, но она знала: стоит ей прикоснуться, и он оживёт. Запульсирует в такт её дыханию, её сердцу, её желанию вернуться туда, где…

Нет.

Не сейчас.

Елена встала, прошла босиком по холодному полу к окну, отдёрнула штору. Город просыпался. Серый, мокрый после ночного дождя, равнодушный. Люди шли на работу, машины стояли в пробках, где-то вдалеке гудела сирена — обычное утро в обычном мире, где нет ни лепнины, ни лаванды, ни тишины, которая пахнет вечностью.

Она отвернулась от окна.

Ванная. Холодная вода. Зубная паста со вкусом мяты, которая на вкус была просто пастой. Завтрак — овсянка без сахара, потому что сахар она перестала чувствовать ещё год назад. Кофе — крепкий, чёрный, обжигающий, единственное, что напоминало ей: она жива. Она здесь. В яви.

Закончив с ритуалом утра, Елена прошла в мастерскую.

Это была лучшая комната в её квартире — большая, светлая, с окнами на восток. Здесь пахло маслом, холстом и чем-то ещё, чего она не могла определить, но что называла «запахом возможностей». Здесь, в мастерской, она могла быть собой. Или хотя бы той версией себя, которая не вызывала жалости.

На мольберте стояло новое полотно. Большое. Два на три метра. Елена работала над ним уже три недели, но всё никак не могла закончить.

Она подошла ближе.

На полотне был лес. Но не такой, как в яви — с грязью под ногами, с комарами, с кислым запахом прелых листьев. Другой. Лес, в котором деревья были выше облаков, а между ветвями струился свет — не солнечный, не электрический, а какой-то свой, внутренний, словно сами деревья светились изнутри. В этом лесу было тихо, но не мёртвой тишиной — живой, полной, той, которую слышишь, когда стоишь на пороге чего-то важного.

Елена смотрела на полотно, и ей казалось, что она слышит, как шумят листья. Чувствует запах влажной коры. Видит, как между стволами мелькает что-то — может быть, зверь, может быть, человек, может быть, то, чего нет в яви, но что обязательно есть там, где сны становятся реальностью.

— Ещё немного, — сказала она вслух. — Ещё немного, и я войду туда.

Она уже вошла.

Не в это полотно. В другое. В то, которое видела каждую ночь, когда брала в руки кристалл и переводила его в режим Творца.

Тот мир был совершенным.

Елена не знала, как он появился — сначала он был просто набором образов, мозаикой из всего, что она когда-либо любила. Море, которое пахло солью и свободой. Город, где все улицы вели к дому. Небо, в котором всегда были звёзды, даже днём. Потом образы начали соединяться, обрастать деталями, наполняться запахами, звуками, ощущениями. Она могла ходить по этому миру, трогать его, чувствовать, как он дышит. Она могла менять его — одним усилием воли вырастить гору, создать реку, населить лес существами, которых никто никогда не видел.

Она была там богиней.

Здесь, в яви, она была просто художницей, чьи картины никто не покупал, потому что они были слишком странными. «Слишком много света», — говорили галеристы. «Слишком много пустоты», — говорили критики. «Слишком много тебя», — говорила мать, которая перестала звонить.

Елена взяла кисть.

Провела по полотну длинную зелёную линию. Потом ещё одну. Потом ещё.

Лес оживал.

Она работала быстро, уверенно, без эскизов и набросков — всё, что нужно, было у неё в голове. Каждое дерево, каждый лист, каждый луч света. Она не рисовала — она вспоминала. Потому что этот лес был не выдумкой. Он был тем местом, куда она уходила каждую ночь.

Она работала два часа. Когда кисть выпала из онемевших пальцев, на полотне уже не было свободного места. Только лес. Только свет. Только тишина, которая пахла вечностью.

Елена отступила на шаг.

И замерла.

Потому что в лесу, на самой границе полотна, стояло лицо.

Она не рисовала его.

Она точно помнила: этого лица не было, когда она начинала. Она не наносила эти черты, не смешивала эти краски, не выводила этот контур. И всё же оно было.

Мужское лицо. Нестарое, но усталое. С глубокими морщинами у глаз, с сединой в волосах, с взглядом, который смотрел прямо на неё.

Смотрел. Живыми глазами. С полотна. Из леса, которого не существует.

Елена подошла ближе. Сердце колотилось где-то в горле, но она не могла остановиться. Она протянула руку, чтобы коснуться лица — проверить, не сырая ли краска, не игра ли света, не…

— Не трогай, — сказало лицо.

Елена отдёрнула руку.

Сделала шаг назад.

Ещё шаг.

Спиной упёрлась в стену, а лицо на полотне продолжало смотреть на неё. И улыбаться. Той улыбкой, которую она видела каждую ночь, когда входила в свой мир. Улыбкой того, кто знает больше. Кто ждал. Кто всегда ждал.

— Кто ты? — спросила Елена.

Лицо не ответило. Оно начало меняться — черты расплывались, свет меркнул, краски смешивались в серую муть. Через минуту на полотне снова был только лес. Пустой. Тихий. Неживой.

Елена стояла, глядя на то место, где только что было лицо, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается.

Или — наоборот — встаёт на место.

Она выбежала из мастерской, схватила с тумбочки кристалл, сжала его так сильно, что грани впились в ладонь.