Александр Косарев – Цикл Рассказов. Заслон. Интеграл Боя: Хроники Выживших (страница 4)

Он не знал, выдержит ли.

Но выбора не было.

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений — тяжёлый, чёрный, похожий на смерть.

---

Кристалл С-17 ждёт. Завтра Дмитрий шагнёт в промёрзшие развалины Артёмовска, в тело полковника Северцева, в тот самый день, когда погиб Дикий. Сможет ли он выдержать четыре часа чужого ада? И что останется от него, когда он вернётся?

Глава 3. Погружение: Артёмовск

Ночь прошла. Рассвет над Институтом встаёт холодный и ясный. Дмитрий идёт в лабораторию. Кристалл С-17 ждёт. Сегодня он станет Северцевым. Сегодня он умрёт в Артёмовске. И может быть, не умрёт по-настоящему.

Интеграция боевого опыта. Сеанс 002. Кандидат: Ветров Д.С.

Кристалл: С-17. Носитель: полковник Северцев В.И.

Статус: Запуск.

Утро было серым. Небо над Институтом обложили тяжёлые облака, идти собирался снег — первый в этом году, мокрый, липкий, тот, что превращает дороги в кашу. Дмитрий стоял у окна в коридоре лабораторного корпуса и смотрел, как дворник размеренно сгребает опавшие листья. Листья были мокрыми, не шуршали, а чавкали под метлой. Звук был неприятный, слишком похожий на что-то... живое.

— Не спишь? — голос Анны раздался за спиной неожиданно. Дмитрий вздрогнул.

— Не сплю.

— Правильно. Перед первым глубоким погружением лучше не спать. Сон расслабляет, а тебе нужна собранность. Пойдём.

Она открыла дверь лаборатории номер один. Это была не та комната, где они проводили первичную диагностику. Здесь было просторнее, технологичнее, холоднее. В центре — не одно кресло, а два, расположенных рядом. Над каждым — сложные системы датчиков, шлемов, мониторов. Стены в панелях, на потолке — матрица голографической проекции.

— Для парных погружений, — пояснила Анна, заметив его взгляд. — Интегратор-Мост. Но сегодня ты будешь один. Садись.

Дмитрий сел в левое кресло. Анна закрепила на его запястье браслет — новый, более массивный, чем вчера. Потом надела шлем. Внутри шлема было темно, только слабые зелёные огоньки бегали по периферии зрения, настраиваясь.

— Кристалл С-17, — произнесла Анна вслух. — Полная синхронизация. Запуск через тридцать секунд.

— А вы? — спросил Дмитрий. — Вы будете здесь?

— Я буду рядом. Весь сеанс. Если что-то пойдёт не так — вытащу. Обещаю.

— А если не успеете?

Анна помолчала.

— Успею. Я всегда успеваю. Двадцать секунд.

Дмитрий глубоко вздохнул. Вспомнил дыхание 4-4-4. Вдох. Задержка. Выдох.

— Десять секунд. Девять. Восемь. Семь...

— Анна Сергеевна, — перебил Дмитрий. — А что я увижу первым?

— Правду, — ответила она. — Пять. Четыре. Три. Два. Один. Запуск.

...

Артёмовск. Февраль. Западная промзона.

Тело: Северцев. Время: 14:23.

Запах ударил первым.

Дмитрий никогда не нюхал войны. В кино пахнет порохом и приключениями. В играх — пикселями и победой. В реальности война пахнет так, что хочется вырвать лёгкие.

Здесь пахло гнилым мясом. Оно было везде — в щелях между кирпичами, в лужах талой воды, в воздухе, который застревал в горле комком. Трупный запах въелся в развалины так глубоко, что казался частью пейзажа. К нему примешивалась горечь сгоревшей проводки, сладость мазута, резь химии от «ответки», что прилетела час назад.

Дмитрий открыл глаза.

Он сидел на корточках за бетонной стеной, привалившись спиной к холодному, шершавому блоку. Перед глазами — кусок разбитого асфальта, усыпанный гильзами. Гильзы были медные, тусклые, на них налипла грязь. Одна, совсем рядом, ещё пахла сгоревшим порохом.

Он поднял руку. Рука была не его. Чужая, крупная, с толстыми венами и старой татуировкой на запястье — «За ВДВ!». Пальцы сжимали автомат. «Калаш» был старый, потёртый, с деревянным прикладом, на котором темнело пятно — то ли масло, то ли кровь.

Это не я, — подумал Дмитрий. Это Северцев.

Мысль пришла откуда-то издалека, как эхо. Остатки его собственного «я» ещё цеплялись за реальность, но их быстро засасывало в воронку чужого сознания.

Он чувствовал боль в колене. Северцев подвернул ногу два часа назад, прыгая с разбитой стены. Боль была тупая, ноющая, сковывающая движение. Он чувствовал холод в пальцах ног — сапоги промокли, ноги мёрзли. Он чувствовал голод — пустой желудок сосало под ложечкой. И он чувствовал усталость. Такую, какая бывает только после третьих суток без сна, когда организм уже перешагнул через себя и работает на чистом адреналине, который вот-вот кончится.

— Командир, — голос раздался справа, хриплый, молодой. — Вода есть?

Дмитрий-Северцев повернул голову. Рядом, прижимаясь к той же стене, сидел Леха «Разряд». Тот самый, из пролога. Молодой, лет двадцать пять, с белыми от недосыпа глазами и трясущимися руками. Он сжимал автомат так, будто это был последний якорь в тонущем мире.

Дмитрий-Северцев протянул ему флягу. Леха жадно присосался, вода потекла по подбородку.

— Не жри, — автоматически сказал Дмитрий-Северцев голосом, который был одновременно его и не его. — Экономь. Неизвестно, сколько ещё сидеть.

Леха кивнул, сделал маленький глоток, вернул флягу.

— Дикий... — начал он.

— Я знаю.

Дмитрий-Северцев посмотрел в сторону входа. Там, за грудой битого кирпича, укрытый курткой, лежал Дикий. Мёртвый. Им больше не нужна вода.

— Сколько ещё? — спросил Леха.

— Потерпи. Северцев сказал — через пятнадцать минут уходим. Значит, через пятнадцать.

— А если не выйдем?

Дмитрий-Северцев посмотрел на него. Взгляд у него был тяжёлый, давящий.

— Выйдем. Я сказал.

Леха кивнул, но глаза у него остались дикими.

И тут Дмитрий-настоящий, тот кусочек сознания, что ещё теплился внутри чужой головы, понял: Леха боится не смерти. Леха боится, что не выдержит, сломается, подведёт. Он боится себя.

Это было чужое понимание, не его. Это Северцев знал Леху, знал, что у парня внутри, и сейчас это знание передавалось Дмитрию вместе с болью в колене и холодом в сапогах.

Он их всех знает, — подумал Дмитрий. Он за них отвечает. Он их отец.

— Ангел где? — спросил Дмитрий-Северцев.

— Там, — Леха мотнул головой вглубь развалин. — У Дикого сидит.

— Позови.

Леха исчез за стеной. Через минуту вернулся с Ангелом.

Ангел был невысокий, худой, в камуфляже, который висел на нём мешком. Лицо молодое, даже моложе Лехи, но глаза... глаза были старые. Очень старые. Он смотрел на свои руки, испачканные кровью, и не отрывал взгляда.

— Ангел, — позвал Дмитрий-Северцев.

Тот поднял глаза.

— Ты всё сделал правильно. Ты пытался. Слышишь?

Ангел кивнул, но в глазах у него было: «Я пытался, но не смог».