Александр Косарев – Цикл Рассказов. Заслон. Интеграл Боя: Хроники Выживших (страница 3)
— Четыре! — рявкнула Анна. — Вдох! Раз-два-три-четыре!
Дмитрий вдохнул.
— Задержка! Раз-два-три-четыре!
Он задержал дыхание.
— Выдох! Раз-два-три-четыре!
Он выдохнул. Медленно. С хрипом.
— Ещё раз. Вдох...
Они дышали вместе минуту, две, три. Постепенно пульс Дмитрия начал снижаться. Сто сорок... сто тридцать... сто двадцать... Сто десять. Граница опасности пройдена.
Анна отпустила его запястье и отошла к столику. Взяла кристалл, вынутый из браслета. Он теперь был не прозрачным, а мутно-серым, с тёмными разводами внутри.
— Смотри, — сказала она, поднося кристалл к свету. — Это твоя боль. Ты её извлёк. Она теперь здесь, а не в тебе.
Дмитрий смотрел на кристалл и не мог поверить. Восемь лет он носил это внутри. Восемь лет этот день отравлял ему сны, заставлял вздрагивать при слове «папа», делал его чужим на праздниках, где все веселятся, а он помнит холод мёртвой руки.
А теперь это просто кусок камня.
— Я... я свободен? — спросил он хрипло.
— Нет. — Анна убрала кристалл в коробку. — Ты только начал. Перенос боли из психики в кристалл — это не исцеление. Это инвентаризация. Ты теперь знаешь, где у тебя болит, и можешь этим управлять. Но боль осталась. Просто она теперь не внутри, а вот здесь, — она постучала пальцем по коробке. — Ты сможешь к ней вернуться, когда будешь готов. Или не вернуться никогда. Выбор за тобой.
Дмитрий посмотрел на свои руки. Они дрожали.
— У всех так?
— По-разному. — Анна села на стул рядом с креслом. — У кого-то боль сильнее, у кого-то слабее. Кто-то терял друзей на войне, и это не одно касание мёртвой руки, а сотни. Кто-то сам умирал и вернулся. Кто-то убивал и не может забыть лицо. Интегратор не лечит. Он даёт инструмент. А уж как им воспользоваться...
Она замолчала, глядя на коробку с кристаллами. На те два тёмно-красных, почти чёрных. На один белый, молочный.
— А это чьи? — спросил Дмитрий, кивая на коробку.
Анна проследила за его взглядом.
— Красные — полковника Северцева. Его семнадцать боёв. Те самые, где погибли его люди. Он носит их в себе, но иногда приходит и сдаёт на хранение, чтобы отдохнуть. А белый...
Она взяла белый кристалл в руки. Он действительно светился изнутри — мягко, ровно, как ночник.
— Это мой, — сказала Анна тихо. — Девятое марта две тысячи двадцать второго. Госпиталь под Артёмовском. «Град».
Дмитрий вспомнил пролог. Ангел. Медик, который смотрел на свои руки. Ангел — это была она?
— Вы были там? — спросил он.
— Я была везде, — усмехнулась Анна невесело. — И там, где можно было выжить, и там, где нельзя. В этом госпитале я спасла сорок три человека. А двадцать семь не спасла. И те, кого не спасла, приходят ко мне каждую ночь. Кроме ночей, когда я держу этот кристалл в руках. Тогда они приходят к нему.
Она положила кристалл обратно. Аккуратно, будто он был живой.
— Я ни разу не вошла в него, — сказала она. — Боюсь, что не выйду. Трус, да?
— Вы не трус, — твёрдо сказал Дмитрий. — Вы здесь работаете. Вы помогаете другим. Вы держите это в руках каждую ночь. Это не трусость.
Анна посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты хороший мальчик, Ветров, — сказала она наконец. — Эмпатия у тебя зашкаливает. На войне с этим трудно. Но здесь, в Институте, это дар. Пойдём. Полковник ждёт тебя.
...
Кабинет Северцева находился на третьем этаже, в угловой башне, откуда открывался вид на лес и далёкие городские высотки. Сам полковник сидел не за столом, а у окна, в старом кожаном кресле. В руках он держал книгу — настоящую, бумажную, с потрёпанным корешком. На обложке Дмитрий разглядел название: «Тактика городского боя. Издание 1987 года».
— Садись, Ветров, — сказал Северцев, не оборачиваясь. — Чай будешь?
— Я уже пил, — Дмитрий сел на стул напротив.
Северцев закрыл книгу и повернулся. Дмитрий впервые видел его вживую. В прологе он был только голосом и ощущением — тяжёлая рука на плече, хриплый приказ. Теперь он видел лицо.
Лицо человека, который слишком много видел. Глубокие морщины у рта, седина в коротко стриженных волосах, шрам над левой бровью — старый, белый, похожий на молнию. И глаза. Глаза у Северцева были светлые, серые, но не выцветшие от возраста, а выгоревшие дотла. Такие глаза бывают у людей, которые смотрели в лицо смерти так часто, что перестали её бояться.
— Ты пережил смерть отца, — сказал Северцев без предисловий. — В восемь лет. Или в двенадцать?
— В двенадцать.
— В двенадцать — это возраст, когда мальчик уже становится мужчиной. Особенно если отец уходит. Ты стал главой семьи?
— Мама не разрешала. Говорила, что я ещё маленький.
— Мама — это святое. — Северцев кивнул. — Но ты всё равно взял ответственность. Я вижу по глазам. Ты привык решать сам. Привык быть один. Это хорошо для выживания. Плохо для жизни.
Он помолчал, глядя в окно. Солнце садилось за лес, окрашивая сосны в рыжий цвет.
— Следующее погружение, — сказал Северцев, — будет чужим. Ты войдёшь в кристалл С-17. Тот самый, пролог которого ты слушал перед входом.
— Артёмовск? — Дмитрий почувствовал, как внутри снова шевельнулся холод.
— Он самый. Там были четверо. Я, Разряд, Ангел... и один, кто не вышел. Дикий. Ты войдёшь в мой кристалл, в мою голову, и увидишь тот бой моими глазами. Проживёшь мою усталость, мой страх, мою ярость. И главное — ты примешь решение, которое принял я. В той трубе, когда надо было выбирать: плыть или утонуть, вести людей или бросить.
— А если я не справлюсь?
— Справишься. — Северцев посмотрел на него в упор. — Потому что у тебя нет выбора. Война придёт. Может быть, завтра. Может быть, через год. Может быть, она уже идёт, просто ты её не замечаешь. И когда она придёт, ты должен быть готов. Не на словах. На уровне спинного мозга. Чтобы рука сама тянулась к автомату, а ноги — к укрытию. Чтобы ты не думал — ты делал. Этому учит только опыт. Свой или чужой. Своего у тебя нет. Значит, будешь учиться на чужом.
Он встал. Подошёл к сейфу в углу, набрал код. Тяжёлая дверь открылась с мягким шипением. Внутри, в специальных гнёздах, лежали кристаллы. Много. Десятки. Каждый подписан: дата, координаты, позывные.
Северцев взял один — синий, с красной меткой.
— С-17, — сказал он. — Артёмовск. Февраль. Западная промзона. Четыре часа пятнадцать минут чистого времени. Рекомендованный уровень подготовки — не ниже третьего. У тебя — нулевой. Но Анна сказала, что ты справишься. Я ей верю.
Он протянул кристалл Дмитрию.
— Завтра в восемь утра. Лаборатория номер один. Выспись. Поешь. И запомни главное: что бы ты там ни увидел, что бы ни почувствовал — это уже случилось. Это прошлое. Ты не можешь его изменить. Ты можешь только выжить.
Дмитрий взял кристалл. Тот был тёплым, как живой.
— А если я не выживу? В смысле, в погружении?
Северцев усмехнулся. Впервые за весь разговор.
— Если не выживешь в погружении, — сказал он, — мы тебя откачаем. А потом засунем обратно, пока не научишься. У нас тут не санаторий, Ветров. У нас тут кузница кадров для той войны, которая обязательно будет. Так что учись. Или умирай. Но лучше учись.
Он протянул руку. Дмитрий пожал её. Ладонь у Северцева была сухая, горячая, жёсткая, как наждак.
— Ступай, — сказал полковник. — Завтра увидимся.
Дмитрий вышел в коридор. Кристалл лежал в кармане, тяжёлый, тёплый.
Всю дорогу до общежития он чувствовал, как тот пульсирует в такт сердцу.
...
Ночь. Комната Дмитрия.
Он лежал на койке, глядя в потолок. Спать не хотелось. Перед глазами стояли картины одна страшнее другой: белая палата, мёртвая рука отца, красные кристаллы в сейфе Северцева, глаза Анны, когда она говорила о девятом марта.
Завтра он войдёт в ад.