Александр Косарев – Цикл Рассказов. Заслон. Интеграл Боя: Хроники Выживших (страница 2)

...

Они спустились на первый этаж, прошли мимо поста охраны и оказались в крыле, которого Дмитрий не видел с улицы. Здесь не было окон. Стены были обиты мягкими матовыми панелями, а свет лился откуда-то сверху, ровный, без теней.

— Лаборатория погружений, — пояснила Анна. — Здесь мы проводим первичную диагностику. Ты когда-нибудь пользовался интегратором?

— Только в учебке, на тренажёре. Обычный виртуальный бой, как в компьютерной игре.

— Забудь про игры. — Анна остановилась у массивной металлической двери. — Интегратор — это не картинка на экране. Это полное сенсорное погружение. Ты будешь чувствовать запахи, боль, холод, страх. Ты будешь слышать, как хрустят кости под колёсами БМП. Ты будешь ощущать вкус крови во рту, когда прикусишь язык от взрыва. И главное — ты будешь знать, что всё это случилось на самом деле. С реальными людьми.

Она открыла дверь.

Внутри было полутемно. В центре комнаты стояло кресло, похожее на стоматологическое, только с большим количеством датчиков и проводов. Над креслом висел шлем, усеянный светодиодами. Рядом, на столике, лежал браслет — широкий, металлический, с матовой поверхностью.

— Интегратор-Хранитель, модель 7, — Анна взяла браслет в руки. — Внутри — кристалл памяти. Сейчас он пуст. Мы его активируем, и ты совершишь своё первое погружение. Не в чужой бой. В свой собственный.

— У меня нет боёв, — напомнил Дмитрий.

— У тебя есть память. Самый страшный день твоей жизни. Тот, который ты пытаешься забыть, но не можешь. Мы его извлечём, запишем на кристалл, а потом ты его переживёшь заново. Это нужно, чтобы понять порог твоей чувствительности. Чтобы знать, какие чужие воспоминания ты сможешь выдержать, а какие сломают тебя.

Дмитрий почувствовал, как внутри шевельнулось что-то холодное. Самый страшный день. Он знал, какой это день. Он не думал о нём пять лет. Но сейчас, в этом стерильном полумраке, день поднялся со дна памяти, как труп со дна реки.

Отец. Двенадцать лет. Звонок от соседки. Больница. Белые стены, белые халаты, белое лицо под простынёй.

— Нет, — сказал Дмитрий. — Я не хочу.

— Правильно, — кивнула Анна. — Никто не хочет. Но если ты не сможешь пережить свою боль, как ты переживёшь чужую? Садись в кресло.

Дмитрий стоял, сжимая кулаки. Холод внутри разрастался.

— Я могу уйти?

— Можешь. — Анна пожала плечами. — Дверь открыта. Но запомни: ты пришёл сюда, потому что хочешь научиться выживать. А первый урок выживания — не бежать от того, что тебя убивает. Смотреть в глаза. Дышать. Идти дальше.

Тишина повисла в комнате, густая, как вата.

Дмитрий вспомнил пролог. Четыре касания. Лёд. Темнота. Северцев, который сказал: «Нам жить».

Он сел в кресло.

Анна надела на его запястье браслет. Металл был холодным, но через секунду нагрелся до температуры тела.

— Закрой глаза, — сказала она. — Сейчас я запущу считывание. Ты увидишь тот день. Не сопротивляйся. Просто смотри. И помни: это всего лишь память. Ты в безопасности.

Дмитрий закрыл глаза.

Браслет на запястье запульсировал, как второе сердце.

И мир исчез.

...

Он стоял в коридоре больницы. Тот самый запах — хлорка, лекарства, горе. Те самые стены — выкрашенные зелёной краской до половины, дальше белая побелка. Те самые лампы дневного света, которые гудят, гудят, гудят...

Дверь палаты была открыта.

Оттуда лился белый, слепящий свет.

Дмитрий знал, что увидит за этой дверью. Он не хотел туда идти. Но ноги сами понесли его.

Шаг. Ещё шаг.

Сердце колотилось где-то в горле.

Он вошёл в свет.

И увидел.

...

Сеанс интеграции продолжается. Физиологические показатели кандидата: пульс 142, давление 180/110, уровень кортизола критический. Рекомендовано: срочное завершение сеанса.

Но никто не нажимает кнопку.

Первый шаг сделан. Дмитрий вошёл в свою боль. Что он увидит за дверью? Какой урок вынесет из самого страшного дня? И главное — выдержит ли?

Глава 2. Смерть Отца

Дмитрий переступил порог своей боли. Теперь мы увидим, что там, за дверью палаты, и какой ценой даётся первый урок выживания.

Интеграция боевого опыта. Сеанс 001. Кандидат: Ветров Д.С.

Статус: Критическое погружение. Вмешательство извне.

Свет ослепил. На секунду Дмитрию показалось, что он ослеп навсегда — так бывает, когда из тёмного коридора шагаешь под яркое солнце. Но здесь не было солнца. Здесь был белый потолок, белые стены, белая кровать и белое лицо на подушке.

Отец.

Он лежал, вытянувшись под тонкой больничной простынёй, и смотрел в потолок. Глаза у него были открыты, но они не видели. Зрачки остановились, превратились в чёрные точки. Грудь не поднималась. Руки, тяжёлые, с крупными венами и въевшейся в кожу машинной масляной каймой под ногтями, лежали поверх простыни.

Двенадцатилетний Дима стоял в дверях. Тот Дима, которым он был когда-то. Маленький, в куртке, которую мама заставила надеть, хотя на улице было тепло. В руках он сжимал пакет с мандаринами. Отец любил мандарины. Мама сказала: «Отнесёшь папе, он поправится, вы вместе Новый год встретите». До Нового года оставалось три дня.

— Пап? — голос у того Димы был тонкий, сломанный.

Отец не ответил.

Врач, вошедший следом, положил руку Диме на плечо. Рука была тяжёлая, чужая. Врач что-то говорил, но слова не складывались в смысл. Они были как камни, падающие в пустоту. «Инфаркт... сердце... не справились... соболезную...»

Дима смотрел на мандарины в пакете. Оранжевые, пахнут праздником. Они такие глупые здесь, среди всего этого белого.

— Дима, пойдём, — врач тянул его за плечо. — Здесь нельзя оставаться.

Но Дима вырвался. Он подошёл к кровати. Положил пакет с мандаринами на тумбочку. Один мандарин выкатился, упал на пол и покатился под кровать. Дима не стал его поднимать. Он взял отца за руку.

Рука была холодная.

Не просто холодная — мёртвая. Тот холод, который не бывает у живых. Холод камня, холод земли, холод того, что никогда больше не согреется.

— Пап, — сказал Дима. — Вставай. Пойдём домой. Новый год же.

Отец молчал.

И тогда Дима заплакал. Не красиво, как в кино, а по-настоящему, по-детски, навзрыд, с хлюпаньем и соплями. Он уткнулся лицом в отцовскую руку, тёплой щекой в мёртвую кожу, и плакал, плакал, пока не кончились слёзы.

А потом пришла пустота.

...

Настоящее. Кресло интегратора.

Дмитрий открыл глаза и закричал.

Крик был дикий, нечеловеческий. Он вырвался из горла сам, помимо воли. В нём смешались боль восьмилетней давности и ужас сегодняшней секунды, когда он снова прикоснулся к той руке.

Анна уже была рядом. Она не пыталась его успокоить, не говорила «всё хорошо». Она просто схватила его за запястье с браслетом и резко дёрнула вверх, задирая руку над головой. Браслет мигнул красным и отключился.

— Дыши, — сказала она жёстко, как приказ. — Смотри на меня. Дыши по счёту. Четыре вдох, четыре задержка, четыре выдох. Давай!

Дмитрий смотрел на неё мутными глазами. Лёгкие работали как кузнечные мехи — часто, неглубоко, бесполезно.