Александр Косарев – Цикл Рассказов. Заслон. Интеграл Боя: Хроники Выживших (страница 1)

Цикл Рассказов. Заслон. Интеграл Боя: Хроники Выживших

Пролог

Запись Интегратора. Индекс: С-17/ВС. «Артёмовск. Февраль. Западная промзона»

Статус: Финальная фиксация. Носитель: погиб.

Я не хочу, чтобы ты это видел.

Но если ты это видишь — значит, меня уже нет, и значит, тебе это нужно. Держи спину прямо. Сейчас я подниму голову, и ты увидишь это моими глазами. Не закрывай свои. Даже если захочешь.

...

Пахнет мокрым бетоном, горелой проводкой и ещё чем-то сладковатым. Это не еда. Это я пойму только через час, когда ветер переменится. В ушах — вакуумная тишина после близкого разрыва. Слышно только, как стучит кровь. Ту-дум. Ту-дум. Слишком громко.

Мы сидим в подвале разбитого литейного цеха. Стены в копоти, на полу хрустит стеклянная крошка. Нас пятеро. Вернее, нас было пятеро. Сейчас — четверо, а Дикий лежит у входа, накрытый чьей-то курткой. Ему уже не больно. Мы проверили пульс. Я проверил. Три раза. Палец вжимался в холодную кожу на шее, искал тепло, которого не было. Надо было идти дальше, но я всё стоял на коленях и считал. Раз, два, три. Глупо. Считать у мёртвого пульс.

Командир, Северцев, сидит напротив и чистит магазин. Ему пятьдесят, но выглядит он на сто. Глаза провалились, в них нет света, только уголёк. Он смотрит сквозь меня, на стену. Я знаю, что он видит там карту. Он всегда видит карту.

— Через пятнадцать минут уходим, — голос у него хриплый, как ржавое железо. — Выход через дренажную трубу под цехом. Вода ледяная, но пройти можно. Кто не умеет плавать — будет учиться прямо сейчас.

Он не спрашивает, готовы ли мы. Он просто ставит задачу. Это правильно. Если спросить «готовы ли вы», все ответят «нет». Потому что готовым к такому быть нельзя.

Рядом со мной сопит Леха «Разряд». Ему двадцать пять, он оператор БПЛА, но дрон разбился час назад, и теперь он просто пехотинец с автоматом. У него трясутся руки. Я вижу, как дрожит ствол его «калаша». Он зажимает цевьё левой рукой, чтобы унять дрожь, но не помогает.

— Страшно? — шепчу я.

Он косится на меня. Глаза белые, расширенные. Зрачки как точки.

— Я не боюсь, — говорит он одними губами. — Это тело боится. Оно думает, что мы сейчас умрём. А мне... мне плевать. Устал.

Это называется «отключение эмоций». Я проходил это в училище. На картинках. Там было нарисовано лицо и стрелочки. В учебнике не было написано, что это чувствуется вот так — как будто ты уже стеклянный.

В углу сидит Ангел. Позывной у него такой. Странный позывной для войны. Он медик, хотя форму мы носим одинаковую. Он не смотрит на нас. Он смотрит на свои руки. Руки в крови Дикого. Ангел пытался его затащить, пока осколок не вошёл тому под лопатку.

Ангел всё слышал — хруст, когда ломались рёбра, и булькающий выдох. Теперь он смотрит на руки и молчит.

Я перевожу взгляд на выход. Там, за грудой битого кирпича, начинается труба. Она уходит под землю. Северцев сказал, что она выведет нас за периметр, к нашим. Он всегда прав. Но в трубе темно. Темно, холодно и мокро. И я боюсь не того, что там враг. Я боюсь, что там, в этой темноте, я перестану слышать дыхание Лехи и голос Северцева. Я боюсь остаться один.

Глупо. Я уже давно один. Мы все здесь одни.

Северцев встаёт. Магазин заряжен, затвор щёлкает, становясь на место.

— Пошли.

Леха поднимается. Руки всё ещё трясутся, но он берёт автомат и идёт. Ангел вытирает руки о штаны и идёт за ним. Я смотрю на Дикого. Лежит, укрытый курткой. Я должен был что-то сказать. Прости. Или спасибо. Или просто «мы тебя не бросим». Но он уже не слышит.

Северцев подходит ко мне. Кладёт руку на плечо. Тяжелая, горячая.

— Вставай, — говорит он. — Он уже там, где нет войны. А мы ещё здесь. Значит, нам жить.

Я встаю.

Мы идём к трубе. Четыре тени в сером свете, пробивающемся сквозь разбитую крышу. Впереди — темнота и ледяная вода. Позади — Дикий, которому уже всё равно.

На пороге, перед тем как нырнуть в чёрную дыру дренажа, Северцев останавливается на секунду. Он подносит руку ко лбу. Потом к сердцу. Потом поднимает её к небу, которого не видно за бетонными перекрытиями. И возвращает к губам.

Леха, Ангел и я повторяем. Не сговариваясь. Само.

Четыре касания.

Потом он ныряет в трубу. Мы — за ним.

Вода обжигает холодом. Она доходит до пояса, до груди, до горла. Я плыву, цепляясь за скользкие стены. Я не знаю, выплыву ли. Я не знаю, есть ли там выход.

Но я плыву.

Потому что Северцев сказал: «Нам жить».

...

Запись Интегратора прервана. Носитель не найден. Данные восстановлены из кристалла С-17. Рекомендовано: ознакомить личный состав 3-го курса. Тактический эпизод: «Выход из окружения через дренажные системы в зимний период». Особые отметки: зафиксирован ритуал «Четыре касания». Происхождение ритуала не установлено.

---

Часть 1. Интеграция. Глава 1. Институт Интеграции

Интеграция боевого опыта. Сеанс 001. Кандидат: Ветров Д.С.

Статус: Первичное ознакомление.

Здание Института Интеграции Боевого Опыта стояло на окраине города, там, где заканчивались стекло и бетон и начинался сосновый лес. Когда-то здесь был санаторий Министерства обороны — типовые трёхэтажные корпуса, утопающие в зелени, аллеи для прогулок выздоравливающих, пирс на пруду, где учили грести на лодках. Теперь аллеи заросли, пирс сгнил, а в корпусах поселилась память.

Дмитрий Ветров стоял у проходной, сжимая в кармане куртки бумажку с направлением. Бумажка была лишней — всё хранилось в чипе его военного билета, но привычка держать в руке что-то материальное осталась от отца. Отец говорил: «Пока держишь бумагу, есть шанс, что её не сотрут». Отец воевал в Чечне и не доверял цифре.

— Ветров? — спросил динамик над турникетом. Голос был женский, усталый.

— Так точно.

— Проходи. Третий корпус, второй этаж, триста двенадцатый кабинет. Опоздаешь — будешь ждать до вечера.

Турникет щёлкнул, пропуская. Дмитрий шагнул вперёд.

...

Территория Института жила своей жизнью. По асфальтированной дорожке, не глядя друг на друга, шли люди. Они были разного возраста — от седых стариков с палками до парней чуть старше самого Дмитрия. Но у них было общее. Походка. Они ступали не как обычные люди — расслабленно, от бедра. Они ступали, будто каждый метр земли перед ними был заминирован. Лёгкое касание носком, перенос веса, пауза, следующий шаг.

Дмитрий узнал эту походку. Так ходил его инструктор в учебке. «Ходьба по Звуку», — всплыло в памяти. Практика для бесшумного передвижения. Значит, здесь этому учили не на словах.

Скамейки у корпуса были заняты. На одной сидел мужчина в камуфляже без знаков различия и смотрел в одну точку. Он не моргал. Мимо прошла женщина в белом халате, что-то сказала ему. Он не ответил. Она вздохнула и пошла дальше — привычно, как проходят мимо мебели.

Дмитрий поднялся на второй этаж. Коридор был длинным, белым, стерильным. Пахло хлоркой и ещё чем-то сладковато-химическим. Из-за закрытых дверей доносились голоса — то громкие, как приказ, то тихие, как исповедь.

Кабинет 312. Дверь открыта.

Внутри за столом сидела женщина. Лет сорока, тёмные волосы собраны в тугой пучок, глаза — усталые, с синевой под нижними веками. Она что-то печатала, не глядя на экран, глядя сквозь него. На столе перед ней стояла прозрачная коробка с кристаллами. Они были разного цвета — синие, зелёные, два тёмно-красных, почти чёрных. И один белый, молочный, будто светящийся изнутри.

— Капитан Волошина, — сказала женщина, не поднимая глаз. — Анна Сергеевна. Садись, Ветров. Чай будешь?

— Спасибо, не откажусь.

— Чайник на подоконнике. Кружка там же. Себе налей, мне не надо. Я уже выпила свою норму на сегодня.

Дмитрий прошёл к подоконнику. Чайник был горячий, заварка крепкая, пахла смородиной. Пока он наливал, Анна Сергеевна закончила печатать и наконец подняла на него глаза. Взгляд у неё был цепкий, сканирующий. Она смотрела не в лицо, а куда-то чуть выше переносицы, туда, где у людей обычно собирается напряжение.

— Двадцать лет, — сказала она. — Доброволец. Не воевал. Мать одна, отец умер, когда тебе было двенадцать. Инфаркт. В школе занимался самбо, потом армейский рукопашный. Характеристики отличные, но психологи отмечают завышенный уровень эмпатии. Это проблема.

Дмитрий поперхнулся чаем.

— Откуда...

— У тебя в чипе военного билета вся история, — Анна кивнула на его левую руку, где под кожей у запястья темнел микрочип. — И характеристика из военкомата. А уровень эмпатии я вижу по глазам. Ты смотришь на меня и думаешь: «Она устала, ей тяжело, наверное, она мало спит». Я угадала?

Дмитрий молча кивнул.

— Эмпатия на войне — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, — сказала Анна жёстко. — Там, где ты будешь думать, что чувствует враг, он тебя убьёт. Там, где ты пожалеешь раненого товарища, вместо того чтобы тащить его, вы оба умрёте. Здесь, — она обвела рукой кабинет, — мы учим отключать эмпатию. Но сначала мы должны её измерить. Пойдём.

Она встала и, не дожидаясь, вышла в коридор. Дмитрий поставил кружку и двинулся следом.