Александр Косарев – Цикл Рассказов. Заслон. Интеграл Боя: Хроники Выживших (страница 5)
— Садись, — приказал Дмитрий-Северцев. — Ждём пять минут и уходим. Ты замыкающий. Смотри в оба.
Ангел сел, прислонившись к стене. Его руки всё ещё дрожали, но он справился — достал автомат, проверил затвор, поставил на предохранитель. Автомат держал уверенно. Тело помнило, даже когда душа плакала.
Дмитрий-настоящий смотрел на них всех глазами Северцева и чувствовал то, что чувствовал полковник: тяжесть ответственности, которая давила на плечи сильнее любого бронежилета. И ещё — любовь. Странную, суровую, солдафонскую любовь к этим мальчишкам, которых он должен был вывести. Любой ценой.
Я не хочу их терять, — подумал Северцев. И Дмитрий услышал эту мысль так же отчётливо, как свой собственный пульс.
— Пошли, — сказал Дмитрий-Северцев.
Он встал, превозмогая боль в колене. Леха поднялся следом, пытаясь унять дрожь. Ангел встал последним, ещё раз взглянув в сторону, где лежал Дикий.
Четыре тени двинулись к дренажной трубе.
...
Труба.
Вода была ледяной. Она обожгла ноги, когда Дмитрий-Северцев шагнул в неё по щиколотку, потом по колено, потом по пояс.
— Плывём, — скомандовал он. — Держимся за стены. Не отставать. Если кто устанет — кричи. Будем тащить.
Он плыл первым, разгребая воду руками, цепляясь за скользкий бетон. За ним — Леха, слышно было, как он часто и испуганно дышит. За Лехой — Ангел, молча, как тень.
Темнота была абсолютной. Ни просвета впереди, ни отблеска. Только холод, вода и страх.
Дмитрий-настоящий тонул в этом страхе. Он чувствовал, как ледяная вода сковывает движения, как немеют ноги, как сердце колотится где-то в горле. Это был не его страх — это Северцев боялся за них, за мальчишек, которые плыли следом. Но Дмитрий чувствовал его как свой.
Не утоните, — думал Северцев. — Только не утоните. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.
— Командир! — голос Лехи сзади, панический. — Я... я не могу... ноги свело...
— Греби руками! — рявкнул Дмитрий-Северцев, разворачиваясь в воде. — Хватайся за меня!
Он протянул руку в темноту, нащупал мокрую ткань, рванул на себя. Леха вцепился мёртвой хваткой, чуть не утопив их обоих.
— Тише! — Дмитрий-Северцев выплюнул воду. — Не дёргайся. Просто держись. Ангел, подгребай ближе, страхуй!
Ангел оказался рядом. Вдвоём они поволокли Леху вперёд.
Руки замерзали. Дыхание сбивалось. Воды стало больше, она доставала уже до подбородка, приходилось плыть, задирая голову.
Где выход? — думал Северцев. — Где же выход? Я не ошибся? Я не мог ошибиться...
И в этот момент Дмитрий-настоящий, уже почти растворившийся в чужом сознании, почувствовал то, чего не было в прологе.
Панику.
Северцев запаниковал. Всего на секунду. На одно мгновение. Но Дмитрий это почувствовал — ледяной ужас, что он ошибся, что труба ведёт в тупик, что они все утонут здесь, в этой чёрной жиже, и никто никогда не найдёт их тела.
Нет, — приказал себе Северцев. — Нет. Я командир. Я не имею права.
Паника ушла. Осталась холодная, злая решимость.
— Греби! — приказал он. — Греби, мать вашу! Мы выйдем!
И они гребли.
Минуту. Две. Пять.
Потом впереди показался свет.
...
Выход.
Они вывалились из трубы в промёрзший овраг за периметром. Лёд на траве, кусты, далёкие вспышки на горизонте — там ещё стреляли, но уже далеко. Они выбрались.
Леха лёг на спину и смотрел в небо, тяжело дыша. Ангел сидел на корточках, уткнувшись лицом в колени. Дмитрий-Северцев стоял над ними, чувствуя, как ледяная вода стекает с одежды, и смотрел на трубу, из которой они вышли.
— Дикий, — сказал он тихо. — Прости. Не смог.
И Дмитрий-настоящий, уже почти полностью слившийся с полковником, заплакал вместе с ним. Слезами, которых Северцев не позволял себе при мальчишках. Там, внутри, где никто не видел.
...
Лаборатория. Кресло интегратора.
Дмитрий открыл глаза.
Он не закричал, как в прошлый раз. Он просто лежал и смотрел в потолок. По щекам текли слёзы.
Анна сидела рядом, держа его за руку. Она ничего не говорила. Просто ждала.
— Я видел, — сказал Дмитрий хрипло. — Я был им. Я чувствовал... я думал, что умру.
— Но не умер.
— Нет. Он вывел. Он их вывел.
Дмитрий замолчал. Слёзы всё текли.
— Анна Сергеевна, — сказал он наконец. — Дикий. Он правда был? Я его видел. Лежит, укрытый курткой. Я не смотрел на него. Северцев не смотрел. Потому что если посмотреть... если увидеть лицо...
— Если увидеть лицо, — тихо сказала Анна, — ты уже никогда не сможешь его забыть. Полковник знает это. Поэтому не смотрел. Не потому, что ему всё равно. Потому что бережёт себя. Чтобы жить дальше. Чтобы вести других.
Она помолчала.
— Ты справился, Ветров. Ты выдержал чужой ад. Теперь ты знаешь, что это такое. И ты знаешь главное.
— Что? — спросил Дмитрий.
— Что командир тоже боится. Что у него тоже трясутся колени. Но он делает. Потому что должен. Это и есть мужество. Не отсутствие страха. А умение делать, когда страшно.
Дмитрий кивнул.
Он всё ещё чувствовал боль в колене — фантомную, чужую. И холод в ногах. И тяжесть ответственности за тех, кто плыл сзади.
— Я теперь всегда буду это помнить, — сказал он.
— Да, — кивнула Анна. — Это цена интеграции. Ты носишь в себе не только свою боль, но и чужую. Вопрос в том, сможешь ли ты с этим жить.
Дмитрий посмотрел на свои руки. Они были его. Но в памяти навсегда остались чужие — с татуировкой «За ВДВ!», сжимающие потёртый «калаш».
— Смогу, — сказал он. — Наверное.
Анна улыбнулась. Впервые за всё время — тепло, по-настоящему.
— Отдыхай, — сказала она. — Завтра будет новый день. И новое погружение.
Она вышла.
Дмитрий остался лежать в кресле, глядя в потолок.
Кристалл С-17, синий с красной меткой, лежал на столике рядом. Теперь он был частью его самого.
---
Погружение завершено. Дмитрий вернулся из Артёмовска, но вернулся ли он полностью? Часть его осталась в той трубе, вместе с Северцевым и его людьми. Часть его стала Северцевым.