Александр Кормашов – Комбыгхатор, или Когда люди покинули Землю (страница 32)

Загадка – что находил Клоков в этой женщине, с которой он прожил более десяти лет. Нам также неизвестно, откуда он ее откопал. Один из наших родственников однажды выразился в том духе, что тетя Илла выросла на возделанном огороде Мирумира Клокова как сорняк, но он ее принял за цветок. Наверное, он ее любил. Но тетя Илла при каждом удобном и неудобном случае любила всем говорить, что выходила замуж за дядю Мира не по любви. При этом в любой момент она могла начать его упрекать, что он ее нисколько не любит.

«Читай по губам», – говорил в таких случаях дядя Мир и церемонно целовал ее руку.

«Предельно лаконичное послание», – обычно комментировал эту сцену друг дяди Мира дядя Кап.

Кап Удочник был старым другом моего дяди, другом детства, и на похоронах он говорил дольше всех, хотя и сказал всех меньше. Сам он никогда не женился и, по-моему, был слегка влюблен в тети Иллу. Но это мог быть оптический обман, потому что дядя Кап от природы был весьма косоват, и один его круглый глаз все время куда-то укатывался. Как правило, в сторону тети Иллы.

Однажды они согласились взять меня на рыбалку. Мне было немногим более десяти, я очень уставала, и дядя Кап меня развлекал.

«Я был еще совсем глупенький, вот такой, – рассказывал дядя Кап. – Листал какую-то книжку и вдруг увидел на картинке невесту. Она стояла вся в белом и с завязанными глазами. В одной руке держала какую-то перекладинку с двумя перевернутыми парашютиками (потом я узнал, что это весы), а в другой – меч. Я мигом представил себя ее женихом и обомлел от ужаса. Сейчас ей развяжут глаза, она увидит, что у меня один глаз косой и отрубит мне голову!»

Я хохотала, как сумасшедшая. А потом обещала, как вырасту, стать психологом и помочь дяде Капу избавиться от этого комплекса.

Он смешил меня всю дорогу, пока мы шли на рыбалку. Было солнечно и тепло, и лившие накануне дожди уже забылись как сон. Мы шли по старой железной дороге, где между шпалами и по склонам насыпи росло несчитанное количество крупной пунцовой земляники, а также попадались грибы. Глаз дяди Капа очень хорошо реагировал на грибы, и этому было много смешных объяснений.

«Мы, животные, – говорил он, – лучше всего реагируем на движение. На убегающих или пробегающих мимо. Но если гриб не бежит, тогда приходится бежать глазу!»

Дядя Кап надогонял очень много грибов, намного больше, чем навылавливал потом рыбы. Он научил меня готовить грибное рагу и расписывал, как я скоро буду совсем большая. В том числе и такая большая, чтобы меня повсюду пускали ходить с моим будущим мужем. И еще он мне рассказал, как любил одну девушку, но та его жестоко обидела. Он пришел к ее матери просить руки дочери, но дочь в присутствии матери отчего-то заколебалась и вдруг отказала. «Вот и умница! – обрадовалась мать. – Вот и дело, что отказала. А то, какой бы он был хозяин? Ты бы с ним по миру пошла». «Да никуда бы я с ним не пошла! – в сердцах ответила дочь. – Не то что по миру». Эти слова очень больно ранили дядю Капа, и с тех пор он разуверился во всех женщинах. Мне его было жалко. А вот сама я никого не предам, в тот день я дала себе слово.

Дядя Кап и мой родной дядя Мир давно мечтали сходить на озёра своего детства. Сначала мы ехали на машине до того места, где когда-то стояла их родная деревня, а потом еще долго брели по шпалам старой железной дороги. Говорят, что по ней иногда проезжала ремонтная дрезина с рабочими, которые не давали дороге пропасть окончательно. Но даже дрезина боялась, что когда-нибудь может не вернуться. Многие шпалы истлели в труху, а другие сломались посередине. Правда, были и те, на которых еще проступали озерца черной липкой жидкости, которой всегда пропитывают деревянные шпалы. Мне запрещали ступать в эти лужицы, говоря, что если ослушаюсь и ступлю, то прилипну намертво, и тогда меня придется тут бросить. Я верила и не наступала.

Дядя Кап, реже дядя Мир, часто вспоминали при мне, какими отважными они были в детстве и как им хотелось бы повторить свои мальчишечьи подвиги. Дело в том, что в самых верховьях Полюсны, которая ручейками и речками вытекала из торфяных болот, было много озер. Озера сидели на главной протоке друг за другим, какие побольше, какие поменьше, а весной все они сливались в один широкий вытянутый рукав, в котором, мальчишками, дядя Кап и мой родной дядя Мир непременно видели залив северного потаенного моря. Готовясь к выходу в это море, они в тайне от всех соединяли две плоскодонки, ставили на катамаран мачту с парусом, приделывали большие весла-рули, собирали запас продуктов. Пик половодья обычно приходился на весенние каникулы, и, как правило, в эти же дни непрерывно дул с юга плотный и влажный ветер. Плаванье часто сопровождал дождь, холстинный парус отвисал сырым брюхом, в щели лодок проникала вода и разбойными волнами перекатывалась от носа до кормы. Тяжелые рулевые весла не понимали логики детских рук – что и говорить о самом судне, две части которого, казалось, вот-вот начнут пробираться на север самостоятельно.

Нередко поход укладывался всего в одни сутки. Катамаран распадался, мачта кренилась, а парус на глазах превращался в невод. Но дело было даже не в этом. Там, где заканчивалось последнее озеро, но разлившаяся река оставалась еще широка, непреодолимым препятствием вставал железнодорожный мост – единственный на бетонных опорах и потому казавшийся очень большим по сравнению с водопропускными сооружениями, которые складывали из шпал. Тех было много, и черная жирная торфяная вода под ними словно стояла. Но это была иллюзия. Неподвижной была только пленка из пыли, пыльцы и мелкого летучего сора. Под пленкой непрерывно текла звездная река, состоящая из светлых частичек разной древесной взвеси. Мне нравилось останавливаться, вставать на колени и смотреть между шпал на эту странную, жуткую притягательную воду. В ней не было жизни, но в каждое мгновение, ожидалось, кто-то мог выплыть.

А вот река под мостом оказалась совсем другая. Вода здесь казалась уже слегка отстоявшейся, она была просвечена солнцем, хотя и по-прежнему оставалась цвета слабой чайной заварки. Над ней носились быстрые мошки, за ними прыгали рыбы, а из глубины к поверхности тянулись листья кувшинок. Те, что были поглубже, еще были скручены берестой, с обоих краев, а все остальные распрямились в сложенные ладошки, готовые скоро раскрыться и прикоснуться к поверхности снизу.

Большего я в тот день не помню, потому что тут началась рыбалка, а я так устала – упала, уснула, а когда проснулась, уже темнело, и здесь же, где я спала, под железнодорожной насыпью, жарко загорался костер.

Я встала ужасно искусанная комарами, но дядя Кап научил, что нужно сделать, чтобы от них оборониться. Он выдавливал антикомариную мазь на тыльную сторону обоих ладоней и ловко-быстро, действуя как культяшками, наносил ее на лицо, на щёки, на лоб, подбородок, нос, шею, запястья рук и даже немного на грудь. Он мазал и штаны на коленях, а также проводил кулаками в промежности, где сидящего на низком мужчину комары прокусывают особенно больно (так он сказал). Подушечки его пальцев всегда оставались чистыми. Так делают все рыбаки, снова объяснил он. Это чтобы наживка или насадка не получала постороннего запаха.

Дядя Мир пришел совсем уже в темноте и принес только две рыбешки. Он сказал, что вода все-таки большая, это из-за дождей, и клев, скорей всего, будет утром. На ужин мы ели грибы и пили чай на воде, которая пахла торфом. За ужином они громко спорили, потому что выпили водки, и дядя Кап уличал дядю Мира в том, что тот не умеет плавать, а дядя Мир поддевал дядю Капа тем, что если бы не косые глаза дяди Капа, дядя Мир никогда бы не открыл бинокулярное зрение второго порядка. Тогда я снова уснула, а потом неожиданно проснулась посреди ночи.

Это была самая счастливая и самая запомнившаяся ночь в моей жизни. Дядя Мир и дядя Кап крепко спали, храпели на разные голоса, а я сидела у костра, подкладывала дрова и смотрела, как их лижет огонь.

В темноте за рекой перекукукивались кукушки. Одна куковала правильно: «ку-ку, ку-ку», но другая была очень нервная и каждый раз будто только что встрепенувшаяся: «Ук-ку-ку! Ук-ку-ку!» Словно и не кукушка. Дятел тоже был не один, но эти были похожие. Они так быстро стучали по дереву, что стук их казалось почти музыкальным скрипом. Так бывает, когда одно дерево навалится на другое и водит по нему веткой, будто смычком по скрипке. «Тат-та та-ра-ра-а-а» – доносилось из-за реки. «Тат-та та-ра-ра-а» – отвечал у меня за спиной другой скрипач-барабанщик. А потом я услышала и других птичек. Одна свистела, словно кто-то ивовым прутиком рубил воздух, а другая кричала очень тоненьким, очень высоким голоском «цыпа-цыпа-цыпа-цыпа-цыпа» и снова «цыпа-цыпа-цыпа-цыпа-цыпа».

Костер мешал мне рассмотреть в небе звезды, тогда я встала и отошла, а потом забралась на насыпь. Звезды висели неподвижно, и это было так непохоже на текущую звездную реку, которую я видела в воде днем. Что была даже обидно. Как медленно мы живем, тогда подумала я. И тут мне стало казаться, один край неба светлеет, и я стала ходить по шпалам туда и сюда, чтобы деревья не мешали увидеть выходящее солнце. Но это было не солнце, это была луна, и через нее мне открылось, что весь луг залит тонким слоем тумана.