Александр Кормашов – Комбыгхатор, или Когда люди покинули Землю (страница 34)

Дядя Кап стал первым военным, которого я увидела в жизни. Но это был уже не Кап Удочник. Примкнув к военным и войдя в их систему присвоения имен где всякий начальник умнее и благороднее своего подчиненного (хотя и звания небольшого), дядя Кап стал именоваться Капитан Ромб. При этом он продолжал дружить с моим дядей Миром, которому поначалу пришлось несладко, но потом ему снова разрешили преподавать в университете.

Дядя Мир возмущался тем, что самому главному из военных присвоили личное имя Комбыгхатор, и рвал те газеты, в которых писалось, что во время выступления Президента Луны в некоторых домах мироточили телевизоры. Я успокаивала его, говоря, что нужно просто сходить к тем людям, у кого мироточило и посмотреть, не устаревшие ли там телевизоры. Может быть, они кинескопные, с электронно-лучевой трубкой. И еще следовало приглядеться, не летает ли по комнатам моль. Когда моль садится на светящийся экран, она становится прозрачной и красной. Люди, настроенные на мистику, принимают ее за капельку крови, религиозные – за мироточение. Дядя Мир сначала мне не поверил, но потом все-таки сходил и убедился, что я была совершенно права. Он удивился, откуда я это знаю, хотя я ниоткуда не знала. Путь знаний шел в обход моей гардеробной. После этого случая дядя Мир перестал рвать газеты и примирился с действительностью. Вскоре он навестил меня с тетей Иллой, которую я тогда видела впервые, и предложил, чтобы я опять жила у него. У них. Они выделяют мне мою старую комнату. Я посмотрела на тетю Иллу и отказалась.

Потом поговорить на эту же тему пришел дядя Кап. Но он пришел с девушкой. Та могла бы считаться эффектной, но ей не шло декольте. У неё были остро приподняты плечи и столь же остро отведены назад локти, будто она все время входила в холодную воду. Внешне она, действительно, походила на тетю Иллу, но внутренне – не было двух людей, так разительно непохожих. Если тетя Илла была одуванчик, то эта – кузнечик. Девушка очень смущалась, будто ее привели на смотрины, и смотрела на меня с ужасом. Но я все равно сказала, что не буду жить с тетей Иллой. Дядя Кап ужасно расстроился.

Встав Капитаном Ромбом, он как бы даже меньше косил, зато стал больше похож на курицу. И, вообще, чем старше он становился, тем больше на курицу походил. У него были круглые, с темным ободочком глаза, а теперь еще и появилась привычка, слушая собеседника, резко вытягивать шею или делать короткие фиксированные движения головой, при этом вращая глазом. Студентам театральных училищ, чтобы изобразить курицу, приходится много тренироваться. У дяди Капа это получалось без всякой натуги.

Расставшись со своей девушкой, дядя Кап стал частенько приходить к нам на ужин, но всегда задолго до ужина, потому что хотел всё готовить сам. Он говорил, что мужчина научил женщин всем профессиям, но не доверил только одну – повара. С бабушкой все было проще. Та сперва жарила кабачки, а потом уже спрашивала, чего я хочу на ужин. Я отвечала, что не знаю.

«Но ты ведь любишь жареные кабачки?» – уточняла она.

«Люблю», – соглашалась я.

Она бросала мне на тарелку студенисто-непрожаренный блин, а потом возмущалась:

«Но ты ничего не съела! А еще говорила, что любишь жареные кабачки!»

«Я люблю жареные кабачки, – не отпиралась я. – Но не настолько, чтобы их есть».

Бабушка вздыхала и выбрасывала кабачки в мусор. Она их тоже не ела.

С дядей Капом все было по-другому. Если он приходил с бараньей ногой, то все сразу видели, что он будет готовить баранью с ногу с чесноком. А если он приходил еще до обеда и приносил три сорта колбасы или ветчины, четыре вида рыбы, маслины, грибы и еще много разного неожиданного, тогда вечером нас ждала сборная солянка. В этом мире ему было больше некого кормить ужином. Только нас с бабушкой или моего дядю Мира с его тетей Иллой.

Дядя Кап был хороший. Он был хороший и добрый даже невзирая на то, что теперь называл себя Капитаном Ромбом и говорил, что это долг всех военных – расширять границы Луны. Он клялся, что в любой момент готов пойти и проливать кровь за свою родную Луну. Но пока он просто проливал кровь. Каждый раз он что-то резал себе на кухне, и я бежала туда с бинтами и йодом.

«Ничего, – успокаивал он меня, держа на весу окровавленный палец. – Это не трагедия. Трагедия произойдет сейчас. Одна капля йода, и миллионы микробов умрут безвозвратно!»

Ужасно, но он был прав. После этого я уже не могла уйти с кухни, должна была вытирать пятна крови и йода, а потом и сама хвататься за нож, потому что у дяди Капа на плите булькало и бурлило и требовало в себя еще и еще.

Иногда к нам на кухню вплывала бабушка – посмотреть. Руки в карманах, а из-под халата выглядывает ночная рубашка. При бабушке дядя Кап замолкал или рассказывал несмешные анекдоты. Он очень грустнел, если бабушка долго не уходила. При бабушке он стеснялся себе подливать. Ведь обычно порезавшись, он пробовал разобраться, как так могло случиться. Это называлось у него «продезинфицировать ситуацию». Он доставал бутылку, наливал фужер водки и потихоньку отхлебывал ее небольшими глоточками. Вот так, говорил мне он, водку никто не пьет, а поэтому он и не пьет водку. В левой руке, замотанной наполовину в бинты, он держал дешевую папиросу, которая постоянно гасла, он снова и снова ее прикуривал, но и это у него называлось не курить. Дыма, действительно, было больше от горящих бинтов, чем от табака, что и говорить про ужасный запах тлеющего хлопка. Но дядя Кап всё равно меня призывал не верить тому, что сейчас сидит пьет и курит. Иллюзия нарушалась только тогда, когда огонь проникал до кожи, и тогда дядя Кап тонко вскрикивал и поливал свои бинты водкой. Только уж после этого он непременно наливал фужер до самого верха и отхлебывал с бесстыдным пришвырком. К ужину дядя Кап мог крепко уснуть, и мы с бабушкой поглощали его сборную солянку в полном молчании. Но все же это бывало редко. И тому всегда были провозвестники. Сначала он начинал говорить о себе. Потом – о себе же, но в третьем лице, а затем и в прошедшем времени. Под конец мы уже не знали, о себе ли он говорит. Дядя Кап закидывал ногу за ногу и, балансируя между водкой и папиросой, пространно выдавал примерно такое:

«Он всегда шёл против течения. Но ладно бы хоть чего-нибудь добивался. А то ведь он просто шёл. Просто шел и шёл. Все в ногу, а он не в ногу. И никому от этого не было ни жарко, ни холодно. И что совсем уж печально, не оставалось никакого следа, оттого что он шёл не в ногу».

Или так:

«Конечно, он был хороший и добрый, но это касалось людей только косвенно. В глубине души, ему не было дела до людей. Он лишь хотел, чтобы ему не мешали, а потому относился ко всем по-доброму, хорошо, надеясь, что и к нему относятся так же. Но люди – и это совсем печально – катастрофически ошибались, считая его хорошим и добрым онтологически, от природы, или по какой-то другой причине, скажем, в силу культуры, воспитанности. Нет, он просто не смотрел на людей или смотрел лишь поверх голов, на кого-то или на что-то, что выше людей и в целом, и отдельного человека. И ещё он старался относиться к людям так хорошо и по-доброму потому, что ему было как-то лениво им что-то рассказывать, растолковывать и уж в тысячу раз ленивей расходовать свой ресурс на последующие затем оправдания по поводу этих своих рассказов и толкований».

О ком он так говорил, мы с бабушкой старались не вникать.

Дорога была пустынной и мокрой от горизонта до горизонта. Ни там, ни там – на дне этой темной чаши больше не возникали желтые огоньки фар, что, приближаясь, обливали меня с ног до головы белым ослепляющим светом. Черные торпеды машин больше не проносились мимо, обдавая водяной пылью, и не висели на горизонте притухающими красными звездами. В полной тишине я слышала только чавканье своих подошв по асфальту. Стоптанные домашние тапки сильно намокли и отваливались от пяток. Назад они возвращались с холодным звучным шлепком. Такой способ истязания – бить человека по пяткам.

Трудно объяснить, как я оказалась ночью одна на этом мокром шоссе. Но я была в тапках и в своей любимой черной атласной пижаме. (Эта причуда еще не успела мне надоесть – спать в черной пижаме и на черном постельном белье). Думаю, те люди в машинах могли сильно вздрагивать, когда их фары выхватывали из тьмы мерцающий контур моей атласной пижамы.

Совсем я очнулась, когда уже стала по-настоящему уставать. Но и тогда избегала задаваться вопросом, что заставило меня вылезти из постели и стоять на дне этой чаши ночи, расколотой ровно надвое, строго посередине, влажной полосою асфальта. Возможно, повлияли на подсознание все эти бесконечные разговоры военных о необходимости расширять границы Луны, для чего нужно отправляться в большой военный поход.

Дядя Кап воспринимал все такие дискуссии близко к сердцу. Бабушка не пускала его к своему телевизору, и, когда порой он еще до ужина засыпал, а потом был вынужден у нас ночевать, он тогда приходил ко мне. Извинялся, просил разрешения раздвинуть на окне-телевизоре занавески, присаживался на край постели и переключал мою «ночь» на свою политическую программу. Я поджимала ноги и обычно читала книжку. Политика меня не интересовала, но мне было небезразлично, отчего так возбуждается дядя Кап.