Александр Кормашов – Комбыгхатор, или Когда люди покинули Землю (страница 33)

Лучше всего луг был виден с моста. Я сама плохо поняла, как там очутилась. Меня тянуло туда. Но еще сильнее манил черный лес на том берегу и просека железной дороги, которая врезалась в него как тоннель. Там меня ждали россыпи светлячков, их было много. Они сидели в мелкой кучерявой траве по обе стороны от рельсов и между шпалами тоже. Ими была усеяна насыпь на протяжении сотен метров, и это было так здорово, что даже высокий лес, смыкающийся над моей головой, нисколько меня не пугал. Не знаю, куда бы я так ушла, зачарованная бесконечным свечением, если бы не появилось желание поднять и рассмотреть одного светлячка.

Тот вовсе не походил на жучка, какого рисуют в сказках – в ночном колпаке и с фонариком в руке. Он был вообще не жучок. Маленькая кругленькая головка, хилое тельце с цепкими цапучими лапками и непомерно большое, длинное уплощенное брюшко, снизу разделенное на сегменты. Последние три сегмента светились ярко-зеленым светом. Если приглядеться, можно бы увидеть, что в каждом находится по несколько прямоугольных ячеек, а если приглядеться еще, то можно было увидеть бактерии, которые там светились. Тогда я еще не знала, что способна видеть бактерии и микробы, а поэтому особо не удивилась. Только тайна отчего-то пропала, и тогда я пошла обратно.

Дядю Мира я увидела на мосту, он на самом его краю, смотрел вниз и не шевелился. Я вдруг испугалась, что он неожиданно покачнется и свалится вниз, ведь у моста не было перил, и тоже встала неподалеку и тоже не шевелилась, пока меня не начали кусать комары. Тогда дядя Мир услышал, как я чешусь. Он не ругался и даже не схватил меня за руку, а только махнул, чтобы я шла за ним. Но я сперва дождалась, когда он уйдет совсем, спустится к костру, а потом и сама на минуту замерла там, где только что стоял он. И снова ничего не случилось. Я не упала.

Потом мы с ним грели и пили чай, и он тоже рассказывал, как они с дядей Капом плавали весной на катамаране и как, доплыв до моста, понимали, что никогда не смогут пробиться вверх по стремнине, по той бурной воде, которая с ревом протискивалась меж двух бетонных опор, едва не унося на хребте многотонный железный пролет. Белый пенный язык заканчивался скрытым водоворотом, который, впрочем, иногда проявлялся, и тогда открывшаяся воронка с хлюпом засасывала смытые в воду и подхваченные потоком деревья.

«Вы так и не сумели добраться до своего потаенного моря?»

«Нет», – сказал дядя Мир.

«Потому что не смогли пройти под мостом?»

«Нет, – сказал дядя Мир. – Однажды я прошел под мостом».

И он рассказал, как однажды, уже встав постарше, прошел-таки под мостом, разломав свой катамаран, прошел на одной только плоскодонке, без мачты и без рулей, цепляясь руками за неровности сверху, там, где железный пролет лежал на бетонных опорах. Мне стало страшно. Я легла, закрыла глаза и представила дядю Мира подростком, как он, держа лодку ногами, проталкивает ее всё вперед и вперед, наперекор всей рвущейся навстречу реке, и мне совсем стало страшно, и я уже больше не спрашивала про их потаенное море.

Потом дядя Мир уснул, но мне не спалось, я часто открывала глаза и смотрела, как в северной части неба, высоко-высоко, появляются тонкие серебристые облака. Они занимали собою почти треть неба, расстилаясь холодною белою полупрозрачной пеленой. Было очень похоже на бескрайнюю заснеженную равнину, опрокинутую вверх дном, – такие же плавные длинные волны снега. И только звезды какое-то время просвечивали сквозь этот снег. Я видела, что эти высотные облака подсвечивает Луна, потому что чем выше она поднималась, чем плотнее, белей, серебристые они становились. Намного ярче и намного светлее, чем зарождающийся восточнее грязно-розоватый рассвет. Зато когда солнце поднялось, облака растворились бесследно – вместе с последней, прятавшейся за ними звездой. Тогда я еще не знала, что вижу звезды и днем, а ночью могу отличить шаровую галактику от квазара. Правда, в тот раз я даже не видела колец у Сатурна. Наверное, потому, что Сатурна в ту ночь на небе не оказалось.

Я проснулась под вздохи. Они вздыхали по поводу невезения – из-за того, что утром река не проснулась. Она умерла во сне. Так они сказали. Хотя с вечера все летало, плескалась и прыгало, и вроде бы всё обещало клев. Наконец, дядя Кап чего-то поймал.

«Плохому рыбаку всегда погода мешает! – громко крикнул он с того берега, намекая на дядю Мира.

Когда я проснулась уже окончательно, выспавшись, по всему небу с запада на восток пробегали длинные жгуты облаков. Из-за горизонта стремительно вытягивал свои мокрые щупальца надвигающийся циклон. Через несколько часов потихоньку начало моросить, а потом пошел дождь. Тогда мы собрали вещи и пошли по шпалам домой.

Потом мне часто снилась эта дорога, трухлявые шпалы и ржавые рельсы, пунцовая земляника и еще, забыла сказать, высокие крупные желтые цветы, яркие как подсолнух, которые росли на песке по нашу сторону от моста. Дома я поставила их в тяжелую стеклянную вазу, и пока они в ней стояли, я все время жила в потоке воспоминаний, которые текли непрерывно, то прозрачно, то мутно, и помалу намывали на дне души свой золотоносный песок. Так пришло ощущение, что чего-то должно было непременно случиться, да вот – не случилось.

Баба Поля приехала за мной в школу и забрала со второго урока. Она сказала, что дядя Мир сошел с ума и женился, и мне теперь надо жить у нее. Она спешила, заставляла меня бежать и сама делала удивительные прыжки. Вот так бабушка от меня скрыла, что утром произошел военный переворот и всё решительно поменялось. Селенск переименовали в Селеноград, Землю объявляли Луной, выборы комбыгхаторов отменили, а дядю Мирумира отстранили от должности и назначили ему официального преемника из военных. Поэтому все последующие события связывались для меня только с женитьбой моего дяди Мира на моей будущей тете Илле.

До этого я жила у дяди Мира всего лишь полгода. У него была большая профессорская квартира, в которой я чувствовала себя абсолютной хозяйкой. В этом чувстве меня утверждала бабушка, которая почему-то была уверена, что как сирота я имею исключительные права на своего дядю, на всё его движимое и недвижимое имущества, а также на мысли и саму душу. Но мне бы хватило одного сердца. Дядя Мира мне очень нравился, и я мечтала выйти за него замуж, хотя, если честно, я чувствовала себя уже достаточно замужем. Поэтому всегда страстно защищала его от своей бабушки, которая ругала сына за то, что он не умеет меня воспитывать. Но дядя многого не умел. Он сам это чувствовал и поэтому не любил ходить на работу. Хуже всего у него получалось проявлять власть, и совсем плохо – оправдывать ее применение.

Сотрудники его канцелярии не считали, что им повезло с начальником. Он был грубым, когда следовало быть строгим, и язвительным там, где достаточно было снисходительно улыбнуться. Его злопамятность заменяла ему анализ, а самоуверенность – синтез. Так говорили все, кто потом доказывал, что он всегда был плохим комбыгхатором. Но это не совсем справедливо. Несправедливо совсем. Он вообще не хотел быть никаким комбыгхатором и всю жизнь добивался того, чтобы данное слово никогда не звучало применительно к людям и чтобы мы сами, в принципе, не употребляли тех слов, значения которых не понимаем. Он писал статьи, выступал по телевидению, и эти же свои мысли положил в основу своей предвыборной программы. Он выдвинул себя на пост комбыгхатора, чтобы отменить комбыгхаторство. Он говорил, что институт комбыгхаторов устарел и нужно переходить к другим формам правления. Он готов был попробовать. Но у него не имелось никаких шансов. Он это понимал. У него не имелось штаба, не появилось денег и даже не оказалось настоящих сторонников, помощников-добровольцев. Лучший лозунг, который придумал он сам, звучал так: «Избирайте Мирумира Клокова, Последнего Комбыгхатора!» Такие плакаты висели в нескольких магазинах и на двух автобусных остановках. И вдруг дядя Мир победил. Наверное, потому что другие претенденты на комбыгхаторство производили еще более унылое впечатление. Всех развлекал только Ширик Голосуй, но он немного отстал и занял только второе место.

Бабушка спрятала меня в своей гардеробной, в комнатке без окон, дверь в которую, оторвав наличники, она замазала штукатурной и заклеила обоями – словно и не было никакой двери, а, значит, комнаты тоже. Всё, что мне требовалось для поддержания жизни, она подавала через антресоль в кухне, проломив ее заднюю стенку доской. Через антресоль также поступал и воздух и выходил дым от свечки. Первые несколько дней, когда меня повсюду искали, мне была очень темно и душно, но потом бабушка купила фонарик и стала закидывать ко мне батарейки. Мне было страшно, но больше всего я боялась, что бабушка упадет и умрет. А умереть она могла каждый раз, когда забиралась на стремянку и что-то передавала мне или принимала обратно. Иногда по ночам она задерживалась на верхней ступеньке, и мы разговаривали.

Я не знала, кто такие военные, но и бабушка не могла объяснить, кто такие военные, и только твердила, что все дело в тете Илле, которая хочет отобрать у меня квартиру дяди Мира, а меня саму погубить. Мне было интересно и страшно. Мне казалось, что меня хочет погубить злая ведьма и соглашалась просидеть взаперти хоть тридцать лет и три года. Так прошла целая школьная четверть, пока не приехал дядя Кап Удочник, не сломал стену и не выпустил меня на свободу. Меня отвезли в больницу, но сказали, что ничего страшного, что нужно только больше гулять, правильно питаться и, как минимум, дважды в неделю ходить к детскому психологу. Мне очень нравилось бывать у психолога, я открыла в нем много интересного, но жить я по-прежнему жила в своей гардеробной, где дядя Кап повесил кондиционер, а ниже, вместо окна, закрепил плоский телевизор с различными заоконными видами, изменявшимися в течение суток. Программы придумывала сама, и не была тут оригинальна. Летом мне нравился заснеженный лес, поля под волнами снега, а зимой – середина лета, чтобы за окном шумела листва, пели птицы и сквозь якобы приоткрытые створки дул подогретый воздух с цветочными ароматами и колыхал занавеску, которую я сшила сама на бабушкиной машинке.