Александр Кормашов – Комбыгхатор, или Когда люди покинули Землю (страница 31)

Темы Абсолютного бога мы будем касаться лишь по мере необходимости и только в рамках наиболее устоявшегося определения: «Абсолютный бог – это бог, существующий во Вселенной, неизвестно где во Вселенной, притом что, возможно, он и автор Вселенной, который абсолютно ничего не знает о том, что в какой-то галактике на одной из планет независимым эволюционным путем зародилась белковая жизнь и возникла популяция человека». Уже из одного этого определения видно, насколько ошибочно ставить знак равенства между Комбыгхатором и Абсолютным богом. А потому нам неинтересны спекуляции на тему: «Может ли Луна быть местом пребывания Абсолютного бога, если его местопребывание может быть где угодно?»

Исходя из названия данной работы, в сущности, нас интересует лишь одна сторона существования Комбыгхатора – та, которой в сборниках исторических трудов последних десятилетий уделялось, на наш взгляд, чрезвычайно мало внимания. А именно: а мог ли Комбыгхатор испытывать чувства?

Кому-то этот вопрос покажется странным. Во всей огромной литературе, которую с некоторых пор стало модно называть не вполне благозвучным словом «комбыгхаториана», мы нигде не встречаем даже намека на антропоморфность Комбыгхатора, хотя, безусловно, в нашем воображении он не лишен некоторого человекоподобия. Тем не менее, постановка вопроса о способности Комбыгхатора чувствовать, равно как о видах и способах этого чувствования представляется нам правомерной.

Мы знаем, что бог Саваоф испытывал широкий спектр чувств: от гнева и ярости, от ревности, мстительности, злорадства – до печали и скорби. Мы помним, как сильно Христос перевернул наши представления о любви. Комбыгхатор на этом фоне выступает подобно холодной, лишенной всяких эмоций машине. Но так ли это на самом деле?

Чтобы это понять, обратимся к картине смерти последнего из выборных комбыгхаторов. Эта маленькая человеческая трагедия потрясла всех. Смерть маленького человека на переломе эпох. Удивившая и ужаснувшая многих.

Формат данной работы не позволяет нам сколько-нибудь значительно углубляться в историю так называемого «царского периода» нашей власти, который завершился с уходом Комбыгхатора VIII Грибоеда, а также вдаваться в перипетии правления выборных комбыгхаторов. Тем не менее, научная добросовестность не является для нас пустым звуком, и мы должны недвусмысленно заявить о своем негативном отношении к этим двум периодам организации государственной власти на Луне. Первый, по нашему мнению, был чрезмерно авторитарен, второй – излишне демократичен. В силу этих причин, власть, выражаясь языком газетных полос, постоянно бросалась из перегибов в недогибы, чем неизменно провоцировала направленные на нее ироничные взгляды со стороны жителей Луны. К счастью, современное положение дел избавляет нас от необходимости это наблюдать.

Сегодня, когда лунные реалии нашего мира большинством населения стали восприниматься правильно, мы можем со всей уверенностью сказать, что спасительная формула сосуществования народа и власти наконец-то найдена и работает. Об этом свидетельствует как та популярность, которой пользуются в народе известные законы о ФИО, как и практика присвоения новых личных имен и фамилий, действующая под девизом «Достойному руководителю – достойное имя!» Прообразом этой системы, как нам следует помнить, явился новодревний обычай давать человеку новое имя на каждой ступени его духовного подъема, к примеру, при совершении обрядов крещения, перехода в монашество, принятия схимы. Этот же принцип подъема по лестнице благочестия теперь применяется и в отношении руководящих работников всех уровней и всех рангов, что является безусловным благом как для Луны в целом, так и для конкретной системы назначения чиновников на государственные посты. Требования деаппроксимации и актуализации, применимые к данной работе, заставляют нас привести примеры.

Местный уроженец Петр Почутьчуткин в должности главного лесничего Селеноградской лесной охраны был известен как Лаския Лунноликов, однако повышенный до ранга министра лесной промышленности теперь носит имя Океан Огнепольский. Бржег Винопивьский, бывший машинист Селеноградского метро, став депутатом парламента, удостоен имени Континента Лазурного. Большим событием для Луны стало призвание на пост ректора Селеноградского исторического университета Гало Нимбовича Сонцезатменского. Это был настоящий праздник, и сейчас мы уверены, что следующей ступенькой в блестящей карьере нашего уважаемого ректора станет его выдвижение, а затем и убедительная победа на выборах преемника Президента Луны. Это будет достойная награда человеку, чье природное трудолюбие, сугубая человечность и невероятная скромность уже сослужили хорошую службу науке. Мы нисколько не сомневаемся, что поднявшись на высшую ступень общественного служения, Гало Нимбович будет с честью носить и следующее свое новое личное имя, тоже светское, как того требует закон, – Комбыгхатор.

Зрелище смерти последнего выборного комбыгхатора, как сказал поэт, запечатлено на сетчатке эпохи. Мы видим его лежащим на седом промерзшем асфальте, пестром от множества пятен выплюнутой жвачки, прямо перед входом метро. Теплый воздух рывками вырывается из-за четырех дверных створок, качающихся взад и вперед, и широким белым языком пара высоко поднимается над ротондой входа. Сверху видно, как черная толпа людей непрерывно обтекает лежащее тело, оставляя немного места только для человека в форме и женщины в белом халате.

В руке у мертвого зажата перчатка. Наверное, уже готовился доставать проездные документы. Река откинута и лежит с заметным напряжением, словно не хочет касаться заляпанного жвачкой асфальта. Таким мы видим смерть последнего комбыгхатора, избранного всенародно.

Никто не знает, почему он избирал жизнь бездомного и насколько ему было важно скрывать свою личность. Судя по тому, что он лежит гладко выбритым, в чистой, приличной на вид одежде, мы можем сделать вывод, что он как раз возвращался домой из ночлежки.

Впрочем, Мирумир Клоков никогда не был настоящим бездомным. Он никогда не ночевал на улице и не собирал пустые бутылки – чтобы купить одну непустую. В последний год жизни он все также работал в Историческом университете, преподавая теорию равновесного бога и читая цикл лекций «Бинокулярное зрение второго порядка». Но даже студенты знали, что если он начинает надсадно кашлять, перестает бриться и следить за собой, значит, скоро уйдет от жены, из дома, и объявится в одной из ночлежек под видом больного замызганного бродяги, потерявшего документы, а то и забывшего, как его зовут. Две недели, которые по закону отведены на установление его личности и выправление новых документов, он практические безвылазно проводил в этом социальном приюте, где пересказывал ее обитателям различные события из альтернативной истории, которой никогда не переставал увлекаться. К концу четырнадцатого дня якобы подлеченный, якобы подкормленный и якобы приодетый, Мирумир Клоков исчезал из ночлежки так же резко, как возникал, оставляя после себя шлейф недоуменных взглядов, пожатий плеча и кручений пальцами у виска. Ибо только самым неприкаянным людям, самоуглубленным бродягам не была известна история Мирумира Клокова.

В данной работе мы не намерены пересказывать событийную сторону дела. Нас больше интересуют внутренние психологические мотивы, двигавшие этим непростым и неоднозначным человеком. А то, что он был непрост и неоднозначен, об этом говорят многие.

«Вы знаете, – сказала его жена, когда к ней пришли сказать, что его больше нет. – Он для меня как погода. Он мог быть плохом, отвратительным, ветренным, бурей, ураганом, но мог и ясным, теплым, хорошим, солнечным. Благостным. Но он всегда был. Как вам невозможно представить, что на улице нет погоды, так для меня выше всякого разумения это ваша информация, что его больше нет».

Мы мало что знаем об этой женщине, и даже затрудняемся ее описать. Выше среднего роста, худая, узкое лицо обрамлено одуванчиком взбитых волос. У нее резкий внезапный голос и собственная манера говорить. Чтобы это увидеть, надо представить себе человека, который на фоне общего непринужденного разговора вдруг начинает о чем-то громко и возбужденно вещать, но вдруг замечает, что все отводят глаза. И тогда его голос начинает сконфуженно затухать, затухать и постепенно сходит на нет. Таким вот постоянно сконфуженным, постоянно затухающим голосом и говорила она в любой ситуации, заканчивая высказывание одинаковым шелестящим выдохом, сходным с испусканием духа, но когда через паузу начинала следующую фразу, все невольно вздрагивали, потому что, казалось, теперь-то ей молчать до скончания века.

Странное ощущение оставалось от нее и на похоронах. Она казалась единственной, кто вслушивался в слова священника, ловя относимые ветром возгласы. Руки в черных перчатках то и дело подносились к ушам. Узкий черный платок не мог справиться с подушкой взбитых волос и съезжал то вперед, то назад.

Осознание горя нашло на нее только на поминках, дома, в квартире, когда первая очередь поминающих уже выпила по три раза и выдерживала последние секунды приличия перед тем, как начать уходить. Тут она заплакала – так пронзительно и визгливо, как не плакала и на кладбище. Родственники мужа бросились ее утешать, друзья и коллеги поспешили уйти. Пока переменяли столовые приборы и ставили чистые рюмки, она хотя бы сидела прямо, держала спину, но когда комнату начали заполнять соседи по дому и другие малознакомые люди, она увяла совсем. Так вянет срезанный одуванчик – собственно, его стебель, поскольку шапка волос еще долго хранит упругость.