Александр Колючий – Наследник. Брак по принуждению (страница 3)

Его глаза вспыхивают темным, опасным огнем.

– И поверь мне, Алиса. Если ты откажешься, рубильник в палате выключит не Завьялов. Это сделаю я.

Воздух в моих легких мгновенно превращается в толченое стекло.

Я смотрю в его стальные глаза, не в силах отвести взгляд, и чудовищное осознание обрушивается на меня смертоносной лавиной, уничтожая последние крохи надежды на спасение. Мой внутренний голос кричит от ужаса и горькой, ядовитой иронии.

Этот жестокий человек.

Этот расчетливый монстр, уничтоживший мою семью.

Глава 3

Я сижу во главе огромного стеклянного стола, идеально гладкая поверхность которого отражает свинцовое, тяжелое московское небо за широкими панорамными окнами. Мой сшитый на заказ темный костюм ощущается как вторая кожа, как безупречная, непробиваемая броня, за которой я привык надежно прятать любые свои эмоции. В огромном зале заседаний царит гробовая, удушливая тишина, нарушаемая лишь сухим, монотонным шелестом плотной бумаги. Семейный нотариус, потеющий, бледный и явно нервничающий в моем присутствии, зачитывает последнюю волю моего отца, внезапно погибшего в автокатастрофе месяц назад. Каждое его слово падает в напряженный, наэлектризованный воздух тяжелым камнем, но мое лицо остается абсолютно непроницаемым, словно высеченным из цельного куска арктического льда.

Голос нотариуса предательски дрожит, когда он наконец доходит до главного пункта завещания. Того самого абсурдного, безумного условия, которое отделяет меня от немедленного вступления в законные права наследства и получения полного контрольного пакета акций нашего синдиката.

– '...основной пакет голосующих акций переходит под единоличное управление Руслана Викторовича Волкова при неукоснительном соблюдении следующего условия...' – нотариус нервно сглатывает, судорожно поправляя съехавшие на потный нос тонкие очки. – '...при условии его вступления в официальный, зарегистрированный брак в течение тридцати календарных дней с момента официального оглашения данного документа'.

Я медленно, контролируемо вдыхаю холодный, кондиционированный воздух переговорной. Тридцать дней. Брак должен быть не просто штампом в паспорте или фиктивной бумажкой в сейфе. Он должен быть абсолютно безупречным для алчной прессы, идеальной, глянцевой картинкой для наших иностранных инвесторов и партнеров.

Старик решил поиграть со мной даже из могилы.

Даже после своей внезапной смерти отец умудряется дергать за невидимые ниточки, пытаясь контролировать мою жизнь и навязывать свои правила. Он всегда считал меня слишком жестоким, слишком холодным, слишком оторванным от пресловутых 'семейных ценностей', на которых строилась старая империя. И теперь он решил привязать меня к совершенно чужому человеку брачным контрактом. Я физически чувствую на себе десятки цепких, выжидающих взглядов членов совета директоров. Они затаили дыхание. Они ждут моей реакции. Ждут внезапной вспышки неконтролируемого гнева, ярости, потери моего знаменитого самообладания. Но я не доставлю этим стервятникам такого удовольствия.

Я – абсолютный монолит.

На противоположном конце длинного стола вальяжно, с показной расслабленностью откидывается в дорогом кожаном кресле Артур Завьялов. Мой главный конкурент. Влиятельный член совета. Тот самый человек, чьи грязные, непомерные амбиции я легко читаю в каждом нервном движении его холеных рук. Тот самый ублюдок, который, как я подозреваю, и подстроил ту аварию.

Завьялов медленно растягивает тонкие, бескровные губы в снисходительной, откровенно стервятничьей улыбке. Он чувствует фантомный запах крови в воде. Он искренне уверен, что этот безумный пункт завещания – мой окончательный приговор и его личный триумф. Артур слишком хорошо знает мою репутацию в этом городе: жесткий, абсолютно закрытый бизнесмен, не терпящий никаких компромиссов, слабостей и сентиментальной чепухи. В моем упорядоченном мире нет, и никогда не было места для женщин, кроме как на одну короткую, ничего не значащую ночь. Завьялов думает, что он наконец-то загнал меня в глухой угол.

Слишком наивный, предсказуемый идиот.

– Какая злая ирония судьбы, Руслан, – голос Завьялова звучит вкрадчиво, с показным, тошнотворным сочувствием, за которым скрывается смертельный яд. – Всего тридцать дней на поиски верной и любящей жены.

Он демонстративно поправляет золотые запонки на своих дорогих часах, принципиально не глядя на меня, словно уже открыто празднует свою безоговорочную победу. В его блеклых глазах пляшут торжествующие, злые искры.

– Будем реалистами, господа, – продолжает Артур, медленно обводя взглядом притихший, настороженный совет директоров, который ловит каждое его слово. – Ни одна уважающая себя девушка из высшего общества, из нужной нам семьи, никогда не согласится на такой подозрительный, скоропалительный брак. Тем более с тобой, Руслан. С твоей... скажем так, весьма специфической и пугающей репутацией. А это значит, что контрольные акции, согласно уставу нашей компании, перейдут под временное управление Совета.

Под его личное управление.

Мой внутренний монолог предельно спокоен и холоден. Я смотрю на Завьялова сквозь призму абсолютного равнодушия. Я хладнокровно разбираю его жалкие амбиции на атомы, просчитывая каждый его следующий шаг, как предсказуемое, примитивное поведение насекомого под стеклом микроскопа. Внутри моей груди нет ни единой капли гнева или возмущения. Гнев – это опасная слабость. Это непозволительная роскошь в моем безжалостном бизнесе, которая приводит к фатальным ошибкам. В моем разуме сейчас лишь чистый, кристальный, математический анализ текущей угрозы.

Большой палец моей правой руки привычно ложится на тяжелую, массивную золотую печатку с древним гербом нашего клана. Мой личный сенсорный маркер.

Я медленно, с легким нажимом прокручиваю холодное кольцо на пальце. Один плавный оборот. Второй. Третий.

Тихий щелчок в сознании, отсекающий лишний шум.

Тяжелый металл приятно холодит кожу, помогая моментально сфокусировать разрозненные мысли в одну острую, смертоносную, отравленную иглу. Завьялов слишком рано радуется. Он мерит меня по своим жалким, мещанским стандартам. Он всерьез думает, что я буду искать себе равную. Что я буду долго ухаживать, унижаться, договариваться с влиятельными столичными семьями, тратить свое драгоценное время на фальшивые, пластиковые улыбки и бессмысленные светские рауты. Он фатально не понимает одного простого факта: я не собираюсь играть по правилам их лицемерного высшего общества. Я никогда не прошу.

Я просто куплю то, что мне сейчас нужно.

Я резко прекращаю вращать печатку. Моя рука тяжело, неподвижно ложится на темное стекло стола. В огромном зале заседаний мгновенно повисает тяжелая, звенящая, почти осязаемая тишина. Все взгляды снова устремляются на меня.

– Ты закончил свое выступление, Артур? – мой голос звучит очень ровно, пугающе тихо, почти на грани шепота.

Я не повышаю тон ни на полтона, не делаю резких движений, но от этого ледяного, могильного спокойствия у присутствующих директоров леденеют спины. Некоторые из них инстинктивно, словно испуганные мыши, вжимаются в спинки своих дорогих кожаных кресел, пытаясь стать незаметными.

– Я лишь констатирую очевидные юридические факты, Руслан, – самодовольная ухмылка Завьялова слегка меркнет, натыкаясь на мой прямой, немигающий, мертвый взгляд. – Никто не выйдет за тебя за один короткий месяц. Смирись с этим.

– Твои факты безнадежно устарели, Завьялов, – чеканю я каждое слово, глядя прямо в его внезапно забегавшие, неуверенные глаза. – Невеста уже найдена.

Шах и мат.

Лицо Завьялова мгновенно вытягивается. Самодовольная, хищная улыбка навсегда стирается с его губ, уступая место искренней растерянности и плохо скрываемой, жгучей злобе. Он судорожно открывает рот, чтобы что-то возразить, чтобы потребовать доказательств, но я резким, рубящим жестом руки обрываю его на полуслове.

– Заседание совета официально окончено, – бросаю я в пространство притихшего зала, медленно поднимаясь со своего места во главе стола. Моя фигура нависает над ними. – Все свободны. Подготовка брачных документов и пресс-релизов начнется завтра утром.

Я молча, скрестив руки на груди, наблюдаю, как люди Завьялова и остальные директора поспешно, суетливо собирают свои бумаги, ручки и дипломаты. Они торопятся покинуть переговорную, сталкиваясь в дверях, словно крысы, бегущие с тонущего корабля. Они физически не выдерживают мою тяжелую, подавляющую, темную ауру. Артур уходит самым последним. У дверей он оборачивается и бросает на меня долгий, полный жгучей, неприкрытой ненависти взгляд. Но он молчит. Ему нечем крыть. Тяжелые дубовые двери за ним закрываются с глухим, окончательным щелчком.

Огромный зал мгновенно пустеет.

Мы остаемся совершенно одни. Я и Тимур. Мой бессменный начальник службы безопасности, моя верная тень и единственный человек во всем этом проклятом, насквозь гнилом городе, которому я могу доверить свою спину.

Тимур безмолвно, с неотвратимостью катка, выступает из густой тени у панорамного окна. Огромный, невероятно широкий в плечах мужчина в темном костюме. Его суровое лицо пересекает жуткий, уродливый шрам от виска до самого подбородка. Он – живое олицетворение грубой, первобытной силы и абсолютной безопасности моего клана. Он подходит ближе, останавливаясь на почтительном расстоянии, замерев в ожидании моих дальнейших распоряжений. В его льдистых глазах нет ни единого вопроса или сомнения, только стопроцентная готовность выполнить абсолютно любой мой приказ.