Александр Колючий – Кукловод: Второй оператор (страница 4)

— Двести пятьдесят две.

Она медленно повернулась ко мне.

— Двести пятьдесят две секунды — это один человек, — сказала она. — Это Вонг. Значит, десять секунд — это что? Палец от него? Голос?

Я не ответил.

Потому что она была права, и потому что арифметика здесь не работала. Память — не линейный диск. Она не стирается пропорционально времени. Она стирается кластерами, и какой кластер уйдёт следующим, я предсказать не мог.

Она молчала километров пять.

Я думал, злится. Мне было всё равно: злость не влияет на качество вождения, а на всё остальное мне не хватало ресурса.

Потом она свободной рукой полезла в нагрудный карман куртки.

Достала тетрадь.

Обычная, маленькая, в мягкой обложке. Мятая, с загнутыми углами. На обложке был напечатан столбик граф под заказ-наряды: «Клиент», «Работа», «Сумма». Квитанционная книжка из гаража. Она забрала её оттуда — то ли попросила, то ли просто сунула в карман, пока грузились.

Катя положила её на колено. Достала карандаш: огрызок, синий, с обкусанным концом. Перехватила руль левой рукой, а правой начала писать. Криво, толчками, дёргаясь на каждой кочке.

Пять классов начальной школы, купленных ценой отцовской мечты.

— Что ты делаешь? — спросил я.

Она не подняла головы.

— Записываю.

— Что именно?

— Тебя, — сказала она.

Карандаш скрипел по дешёвой бумаге.

Я включил зум и прочитал через её плечо. Первая страница, первая строка, крупные неровные буквы:

Вонг. Механик. Гараж в Шлюзе. Старый, азиат, злой, но добрый.

Чинил Паука. Чинил тебя. Денег не взял. Сказал — приезжайте ещё.

Ниже, чуть мельче:

Зубр. Прапорщик. Железная рука. Дал нам пулемёты.

Ещё ниже:

Я — Катя.

Она дописала последнюю строчку, подумала секунду и дважды обвела её карандашом. Сильно, продавив бумагу.

Потом закрыла тетрадь и убрала обратно в карман.

— Зачем? — спросил я.

— Затем, что железке твоей веры нет, — она кивнула на панель. — Ты сам её обкорнал. А бумага не горит и не разряжается.

— Бумага горит.

— Не умничай.

Я смотрел на оттопыренный нагрудный карман её куртки.

Внешнее хранилище. Автономное, не подключённое ни к одной сети, недоступное для перехвата, не требующее питания. Носитель, который нельзя стереть дистанционно, нельзя взломать и нельзя подделать.

И единственный ключ доступа к нему — человек, который умеет читать собственный почерк.

Я произвёл переоценку.

До этой минуты она была транспортом, руками и огневой единицей. Полезно, но заменяемо. Теперь она стала архивом.

Ценность объекта выросла.

Я отметил это и тут же отметил второе, следом.

Архив, который ходит сам по себе, умеет злиться, умеет уходить и умеет однажды решить, что записанное в нём принадлежит ему.

Это не только ресурс.

Это ещё и уязвимость.

Я закрыл глаза. Голова гудела ровно и глухо, как трансформатор под нагрузкой. Надо было спать, но спать было нельзя: я обещал сесть за руль через два часа, а обещание, данное водителю, — это не сантименты, а логистика.

— Катя.

— Ну?

— Если я ещё раз вырублюсь в дороге — держи руль. Меня не трогай.

— А если ты сдохнешь?

— Тогда ты остановишься и проверишь пульс. Через две минуты. Не через две секунды.

Она долго молчала.

— Урод ты, Леша, — сказала она наконец, без злости. Просто констатировала.

— Я эффективный.

— Одно другому не мешает.

Броневик шёл на тридцати, разгребая колёсами жидкую глину.

Впереди, в двухстах километрах к северу, стоял завод, на котором меня ждал человек, называвший меня Учителем и знавший обо мне больше, чем я сам.

За спиной, в кузове, лязгал на кочках мёртвый экзоскелет с двадцатью минутами хода.

А в кармане у сидящей рядом девчонки лежала тетрадь, в которой я помещался на полстраницы.

Глава 2

Я сел за руль через два часа семь минут.

Катя не спорила. Она просто остановила машину посреди колеи, вылезла под морось, обошла капот, дёрнула мою дверь и мотнула головой: вылезай. Мы поменялись местами молча, как меняются в карауле.

Сиденье было прогрето её телом. Неприятное ощущение. Чужое тепло на пластике.

Я подвинул кресло назад до упора. Взялся за руль.

И на секунду завис.

Оплётка была рифлёной, жёсткой, местами затёртой до гладкости. Под ладонями чувствовалась каждая полоска протектора. Пальцы правой руки сомкнулись на ободе, мизинец лёг в углубление, которое чей-то мизинец протирал там годами.

Двадцать лет.

Я водил через камеры, через сервоприводы, через нейропорт чужой головы. Я вёл этот самый броневик, будучи набором данных в бортовом компьютере, и знал в нём каждый узел лучше, чем знал собственное тело. Но я ни разу не держал руль рукой.

Кисть. Обод. Трение. Вес машины через рулевую рейку, через тягу, через гидроусилитель — прямо в предплечье.